1.1. Overview. In 1914 Nikolay Luzin¹¹ 1 The complete name: Luzin Nikolay Nikolaevich, Russian: Лузин Николай Николаевич (in the old Russian orthography: Лузинъ Николай Николаевичъ), the French transliteration used in 1920-30s was Lusin Nicolas. (9.12.1883–28.2.1950), a student of Dmitry Egorov, returned to Moscow after a 3-year trip to Göttingen and Paris. In 1915 he published the thesis ’Integral and trigonometric series’ and in a short time initiated a mathematical ’chain reaction’ (a sentence of Lavrentiev [279]) in Russia. Since the fall 1914 he gathered a group of young mathematicians for a work in theory of functions of a real variable and in descriptive set theory. The group included (in different periods of time) Luzin’s friends Vladimir Golubev, Ivan Privalov, Wacław Sierpiński, Vyacheslav Stepanov and Luzin’s students Pavel Alexandroff, Nina Bari, Alexandr Khinchin, Andrey Kolmogorov, Mikhail Lavrentiev, Lazar Lyusternik, Dmitry Menshov, Petr Novikov, Lev Sсhnirelman, Mikhail Suslin, Pavel Urysohn (also, Valery Glivenko, Lyudmila Keldysh, Alexey Lyapunov, and some others). During the fall 1920-1921 the group was called Lusitania, in the historical-mathematical literature this term usually is extended to the whole Luzin’s school 1915-1935.

It is commonly recongnized that Luzin was the founder of the famous Moscow mathematical school of XX century and that Luzin and Lusitanians reached in 1920-30s a great mathematical breakthrough. Quite soon the domain of investigations was extended to probability (Khinchin, Kolmogorov, Glivenko), topology (Alexandroff, Urysohn, Pontryagin), number theory (Khinchin, Gelfond, Schnirelman), fluid dynamics (Lavrentiev, Golubev, M. Keldysh), variational and functional analysis (Lyusternik, Sсhnirelman, Kolmogorov, Raikov, Gelfand), differential equations (Stepanov, Petrovsky, Lyusternik), logics (Kolmogorov, Glivenko, Maltsev, Novikov), theory of function of a complex variable (Golubev, Luzin, Privalov, Lavrentiev). Menshov and Bari (and ocassionaly other Lusitanians) continued investigations in theory of functions of a real variable. Luzin himself with Novikov, L. Keldysh, Lyapunov continued works in descriptive set theory. Below we discuss this process, points of its branching, and the roles of Khinchin, Alexandroff, and Kolmogorov in this development.

Starting late 1920s - early 1930s we observe the first students of Luzin’s students as Lev Pontryagin, Alexandr Gelfond, Anatoly Maltsev, Andrey Tikhonov, Alexandr Kurosh, Mstislav Keldysh (but a continuation of the story is beyond the scope of these notes).

However, Luzin’s group decayed after a series of mathematical and personal conflicts in 1922-1930. Apparently, this process must be regarded as natural and positive, but conflicts between Luzin and his students were unusually hot.

Let us say few words on another side of mathematical history of that time. Many Soviet scientists who became widely known as pure mathematicians parallelly worked in development of high technologies and in applications of mathematics for natural sciences. This was one of reasons of favor of mathematics in the Soviet society. For mathematicians parallel activities gave a possibility for a wider view to science. On a social level this gave to individuals certain degrees of independence of a pure mathematical establishment. Also, this provided many positions for mathematicians.

Apparently, this process was initiated in the famous TsAGI (The central Aero-Hydrodynamical Institute), which became an initial point of a development of the aero-cosmic industry of the Soviet Union. The Institute was founded in December 1918 by the mathematician, plane designer and professor of mechanics Nikolay Zhukovsky, he was enlisted by the aerodynamicist and mathematician Sergey Chaplygin. In the mid-20s, the complex analyst Golubev joined to aerodynamical and aeromechanical investigations. In 1933, Golubev became the first dean of the famous Mechanical and Mathematical department of the Moscow State University (below MechMath)…

All biographies of Luzin published in 1950-1985 ’forgot’ his employment in TsAGI (1930-1936?). However, in this story, we will observe several well-known technologists and applied mathematicians who supported Luzin in heavy moments of his biography or mantained Luzin’s memory after his death²² 2 In particular, Alexey Krylov, Sergey Chaplygin, Viktor Kulebakin, Alexandr Nekrasov, Leonid Sretensky..

The time of our story was complicated and stormy. A picture of the Soviet politics of 1920-30s contains a dense sequence of turning point, mistakes, crimes, corrections of mistakes, apologizes to suffered, new mistakes, new crimes, big catastrophes and big successes. If to draw this politics as a graph on the paper, we get a constructive proof of existence of a nowhere differentiable function. There were two post-revolutionary tsunamis. The first was called ’The Year of the great break’, it was happened in 1929-1930. The second tsunami came suddenly in May–July 1937 and finished in September–November 1938 (in Soviet Union, this was called The Year Thirty Seven).

Some Lusitanians were political radicals, in particular they participated in the ’Great break’ and a local revolution in the Institute for Mechanics and Mathematics of the Moscow University (1929-1930)…

At the first glance, at the end of 1920s fortune favoured Luzin. In 1927 he was elected as the corresponding member of the Soviet Academy of sciences, in 1929 as a real member. In 1928 Luzin was a vice-president of the International Mathematical Congress in Bolognia. In 1930 he published the monograph on descriptive set theory, Lečons sur les ensembles analytiques et leurs applications, which exposed researches of Luzin and his students Suslin, Alexandroff, Novikov, Lavrentiev, Keldysh, Selivanovsky. In the same 1930 there appeared the first version of Luzin’s textbook on Differential and Integral calculus for technical universities, later it it was revised many times (13 editions 1930-1942, the total size of editions was 270 000, and 7 editions of a completely new version 1946-1961, the total size 550 000). Apparently during 25 years Luzin’s books were the most popular mathematical text-book in Soviet engineering education…

However, in mid 20s Luzin lost his significance as an intellectual leader of Moscow mathematics. It came the time of Khinchin, Kolmogorov, Alexandroff, Pontryagin (Alexandroff’s student), Gelfond (a student of Khinchin and Stepanov)… Luzin did not understand new mathematics, which was created in Moscow in 1920-30s.

After a long trip abroad, Luzin returned to Moscow in 1930 and met various problems in 1930-1933: a crisis of his own scientific program, conflicts with former students, semi-fantastical situation in PhysMath Department of Moscow University³³ 3 We discuss this story below, due to a next turn of the politics of the Government and efforts of Alexandroff, Khinchin, Golubev, and others, in 1932-33 a situation was quickly normalized and 1930s were a time of florescence of mathematics in Moscow. in 1930-1931, heavy illnesses… However, after a reform of the Academy of Sciences 1933-34, his formal social weight started to grow…

In March 1935 Luzin was confirmed as the President of the Mathematical group of the Soviet Academy Sciences. We must explain the sense of this assignment.

First. The Academy of Science of the Soviet Union was a high collegium, which leaded a development of sciences and high technologies. The position of an academician was life-long. A social status (and salary) of an academician was very high during the whole Soviet time. At that time the number of members of the Academy of Sciences was small (in 01.01.1936 the number of real members was 98 persons, this covered all natural and humanitarian sciences and also high technologies, each person had a great weight).

Second. In 1930-40s a person on an important position had a wide freedom of initiative and a big influence (but he was seriously responsible for results of his activity and his solutions).

In fact, Luzin became the main mathematician of the Soviet Union. He was deemed unfit this position and his activity implied a negative reaction of a majority of Moscow mathematical community.

Unfortunately now the name ’Luzin’ in the common opinion is associated mainly with the story of his fall in 1936 (and this story is painted in too bright colors), for this reason we have to analyse it in these notes (Sect. 8–9, 15) and in the Overview.

Alexandroff, the main opponent of Luzin⁴⁴ 4 They had a heavy private conflict, details were hidden., attempted to expel Luzin from the Academy. Recall that a position of an academician was life-long. However, the Academy charter included an item claiming that an academician can be expeled if he does not carry his duties or if his activity harms the Soviet state⁵⁵ 5 This item was introduced to the charter under a pressure of the Goverment. Literally: Действительный член Академии Наук лишается своего звания, если он не выполняет обязанностей, налагаемых на него этим званием, или если его деятельность направлена явным образом во вред Союзу ССР.. Alexandroff decided to incriminate to Luzin numerous scientific-ethical and scientific-organizational accusations. Serpiński, who was a friend of Luzin, knew about Alexandroff’s intention in July 1935 (sic!).

In 3 July 1936 the main Soviet newspaper ’Pravda’ published an anonymous paper againist Luzin, apparently (for a detailed discussion see below Subsections 8–8), the attack was initiated by Alexandroff (but certainly he was not an author of the paper, on the other hand the text reflected points of view of some other mathematicians). This was a signal for a general offensive. The Academy organized a special Committee on ’Luzin affair’ that worked 7-15 July 1936. In the stenographic record of the Committee, former Luzin’s students Alexandroff, Khinchin, Kolmogorov, Lyusternik, Schnirelman and other mathematicians (including Alexandr Gelfond, Otto Shmidt, and Sergey Sobolev) tried to prove that Luzin was hardened in sin. At the same time, Luzin was attacked by mathematicians on meetings in the Steklov Institute and the Moscow University (in particular, by Lev Pontryagin, Felix Gantmakher, mechanician Nikolay Buchholtz).

Accusations of Alexandroff and Kolmogorov were scientific and ethical⁶⁶ 6 According the Stenographic Record, a participation of Kolmogorov was minimal, Alexandroff several times defended Luzin from political accusations.. It is sad to see that some participants of the attack pronounced speachs in a spirit of a ’political mistrust’ and invented new political charges.

Our knowledge of the future in past shows that this was a playing with fire. The expelling of Luzin from the Academy in 1936 could produce extremely heavy consequences in the next, Thirty Seven, year. However this future was unknown to mathematicians and politicians (as main heroes of this year Nikolay Ezhov, Joseph Stalin, Robert Eihe, Efim Evdokimov, Nikita Khrushchev, Stanislav Kosior, Levon Mirzoyan, Pavel Postyshev, Mikhail Frinovsky...). Certainly, all⁷⁷ 7 All but one… participants of the attack had no intention to imprison Luzin and could not imagine such an opportunity (the Code Penal ot that time was rigid but the list of ’crimes’ of Luzin was outside it). But a danger of a further development of ’Luzin affair’ in a political direction was serious even in 1936 (see a discussion below). Now it is known that the editor-in-chief of ’Pravda’ Lev Mekhlis⁸⁸ 8 Mekhlis (1889-1953) later became famous as a pitiless, fanatical (and honest a certain sense) figure. In 1940-1950 he was a minister [нарком] of the Soviet Control (this ministry was the main anti-corruption structure in the Soviet Union until 1950), in 1938-9.1940 and 7.1941-5.1942 he was the main political commissar in the Red Army. After mid 50s he became one of reference demons in expositions of the Stalin period of the Soviet history (apparently, his negative fame is a bit stretched). In 1936 Mekhlis was not a person, who solved the problem under the discussion, however there was a potential danger of his influence. was displeased with the final resolution of the Academic Committee (supported by higher authorities), since its statements were essentially softer than ’Pravda’s clams.

Sergey Bernstein and the naval engineer Alexey Krylov capably defended Luzin in the Academic Committee. Not all Lusitanians joined to the attack. We know that Menshov and Bari resisted openly. Apparently, their reactions were predictable. Initiators of the attack reckoned on a joining of Lusitanians Novikov and Lavrentiev, who were offend by Luzin. They avoided a joining, as a result accusers could not prove one of their key ethical charges.

Obviously, the mathematical squabbling was potentially dangerous for the whole Academy⁹⁹ 9 From the letter of Vladimir Vernadsky to Alexandr Fersman (the most famous Russian geologists of that time): we will go down the sloping plane.. We know that several powerful scientists tried to stop the dangerous developments.

Finally, Luzin lost his position of the ’main mathematician’, in 1939 Kolmogorov occupied it. Certainly, the both events were positive for mathematics. Fortunately, Luzin was not expelled from the Academy. The anti-Luzin company had a character of a shock-wave. Its aftershocks were minimal (but they were strongly overestimated in the common opinion after 1991).

Reading documents of 1936, we observe lot of famous respectable persons on the both sides of the front. Later the Soviet mathematical community tried to forget this story. Positions of the both sides seem clear. The party of winners (which was more powerful) had reasons to hide details (see below quotations of the Stenographic record of 1936). On the other hand, Luzin’s side preferred to forget the unhappy Luzin’s mathematical kingship 1935-1936 and numerous preceding heavy conflicts with Luzin participation. This produced a white gap in the literature around Luzin¹⁰¹⁰ 10 Of course, an oral tradition existed. The author of these notes enrolled at MechMath in 1975. Quite soon, I observed that all speeches about Luzin are ultra-positive but some worthful faces became wry hearing this (by mathematical reasons I joined to doubters). I remember sentences that Luzin was very powerful and was dethroned by Alexandroff in 1936. I remember approximate quotations ¡¡печатает в СССР ерунду, а свои лучшие работы отправляет за границу¿¿ (from ’Pravda’) and ¡¡высокая оценка научной работы Лузина не меняет нашего отношения к его аморальным поступкам¿¿ from Alexandroff (in Subsect. 2.2 we observe the true origin of this sentence). There was a general certainty that after 1936 foreign publications of Soviet mathematicians were stopped (it is not a true, they were interrupted later by other reasons). I had no interest to learn more.. However, several papers commented a prehistory of 1936 were published by Lyusternik (1967), Lavrentiev (1974), Alexandroff (1979-1980).

A hidden dissent around Luzin’s name was stopped by Kolmogorov only after the death of Alexandroff (1982). During the next three years (1983-1985) the Soviet mathematical community widely celebrated the centenary of Nikolay Luzin. This was a tardy but normal and human end of the story.

In my opinion, an intellectual history of the Moscow mathematical school 1915-1940 is more interesting and more pleasant topic than a story of a heavy scientific and personal conflicts.

Unfortunately, the end in 1983 was not an end.

1.2. Historical sources of ’Luzin affair’. Our story before 1930 is a usual history of mathematics (with its own problems and tragedies). However the conflict of 1936 is a problem of both history of mathematics and history in the usual sense. It requires an investigation from the both sides.

Historical sources about 1936 that are available now are not perfect. But the collection of sources is huge and it gives a possibility of investigation by logical tools of historicas sciences.

The list of historical sources contains the followng groups of texts.

a) The Stenographic Record of the meetings of the special Committee of the Academy of Sciences 7, 9, 11, 13, 15 July 1936 on the Luzin affair, [1]. It is a 200-pages battle scene of 1936 containing lot of records about Moscow mathematical life 1911-1936.

b) Papers of Lazar Lyusternik [348]–[352], which are a mixture of recollections and a historical investigation. The author carefully avoids the ’dangerous’ 1936 year. However, he tell us a lot about its prehistory. Apparently, [351] presented an official version of the leading group of Moscow mathematics of 1960s.

c) The biography of Luzin [449] composed by Nina Bari¹¹¹¹ 11 The typewritten manuscript was not signed. However, the autorship is doubtless, it is explained in the introductory paper of the editor. in 1950. It was discovered at the end of 90s and published by Anna Tyulina in 2007.

d) Recollections of participants of the conflict, Pavel Alexandroff [65], [66] and Lev Pontryagin [395], [394]. Recollections of beholders, Vadim Efremovich [125] and Boris Gnedenko [167].

e) Reminiscences of Mikhail Lavrentiev-jr., the son of Mikhail Lavretiev, [282], and of Sergey Novikov, the son of Petr Novikov and Lyudmila Keldysh, [389]. Also, late reminiscences of Alexei Gladky [163], a student of Petr Novikov.

f) Letters of Wacław Sierpiński, Henri Lebesgue, Arnaud Denjoy of 1936 published by the French historian Pierre Dugac [123] in the Russian periodical ’Istoriko-Matematicheskie Issledovaniya’. Also, a letter by André Weil to Dugac, 1978 (in [123]). It seems that these letters are known only in Russian translations¹²¹² 12 There is the Polish translation from Russian [121].. Also, a comment [469] of André Weil to one of his papers.

g) Papers in the Soviet political and scientific periodicals of 1936-1937, namely, Pravda [19], Russian mathematical surveys, [22], [23], Bulletin of the Academy of Sciences [32], Front Nauki i techniki [3]–[4].

h) Two letters of Lev Mekhlis, the editor-in-chief of <<Pravda>>, to Stalin and Molotov of July 1936, published in [111].

i) Several letters of 1936: Nikolay Luzin – Aleksey Krylov 12.02.1936 [130], Nikolay Luzin to high authorities July 1936 [111], Petr Kapitsa – Vyacheslav Molotov 06.07.1929, [194], Vladimir Vernadsky – Alexandr Fersman 03.07.1936, 07.07.1936 [460], Nikolay Nasonov – Alexandr Fersman 07.07.1936, [111], and Sergey Chaplygin– Vladimir Vernadsky, 11.07.1936 (see [483], [461]). I do not think that all letters of this kind were discovered by historians.

j) Vladimir Vernadsky diary [462].

k) Numerous papers about Luzin, 1946-1985 (biographies, reminiscenses, surveys of works, etc.). This family of texts naturally splits into several subfamilies:

— Two texts 1946-1948, a congratulation paper [27] and brochure [129].

— Obituaries 1950, [5], [30], [257], [17].

— Memorial papers, 1951-1953, [170], [85], [86], [168], [216], [138], [436], [338], also a preface [388] published in 1958.

— Ocassional papers 1960 -1966, [383], [84], [374], [267], [404]

— Papers of 1974 in occassion of Luzin’s 90th birthday, [279], [270], [214].

— Two papers outside a classification: paper of Alexandroff [63]-[64], 1977, and recollections of Menshov [370], 1983.

— Papers of 1983–1985 after Kolmogorov’s turn, [271], [91], [371], [416], [242], [33], [456], [271] (a collection of papers), [455], [193], [451], [452], [372], [455], [6], and also [453], [199], [450].

— Electronic archives of the Siberian branch of the Russian Academie of Sciences contain three typescripts of Lyapunov [342], [341], [343], which were not published in that time, and unpublished typescript of Petr Kuznetsov [268].

At a first sight, this collection of apologies of Luzin contains nothing about 1936. This is not the case!

l) In 1966 Ivan Petrovsky (who was a rector of the Moscow State University at that time) initiated a collecting of audio interview of Soviet scientists on history of the first third of XX century. In 2004 several mathematical interview (including Alexandroff, Boris Delauney, Lyusternik, Menshov, Pavel Yushkevich) were published in [272]. They do not contain revelations, however they are interesting from our point of view.

1.3. The historiography. An epic scientific history of Moscow mathematics of 1910-1940 was firstly represented by Boris Gnedenko [165], and by Alexandroff, Stepanov, Gnedenko in [69], 1948. Later there were many other expositions developing this paper and its details. The work [349]–[352] of Lyusternik was a kind of a monograph split into a series of papers (also his joint works with A. F. Lapko [274]–[276] are important). In general, we follow the traditional scheme (but interrupt our expostion imeddiately after the start of the mathematical ’chain reaction’), in addition we discuss a heavy pressure of non-solvable set-theoretical problems to Luzin and his group after 1925 and the opinion of Luzin on this topic (in early 40s Novikov broke through to logic but this is far outside our notes).

The second part of our bibliography [496]–[682] contains biographical references about Russian mathematicians of 1900–1936.

Numerous biographical and semi-biographical papers about Luzin were published in 1950-1985 (the list is Subsect. 2–2). However these works carefully avoid details of Luzin’s biography after 1929. Apparently, this idea belonged to Golubev, it was perfectly realized in the Luzin biography composed by Golubev and Bari [170] 1951 (a type-written outline of Bari for that paper was accidentally preserved [449], it is the only known non-self-censored big text about Luzin written by a contemporary). This produced a big white piece in Luzin’s biography (even now the formal CV of Luzin is not completely clarified).

After deaths of all participants of the squabbling of 1936, due the Restructing (the Perestroika, which also was a restructing of the ’unpredictable past of Russia’) a tragical intellectual hero Luzin was transformed to a person of political history.

In 1989 the well-known historian of mathematics Adolf Yushkevich (1906–1993) published a paper ’The academician N. N. Luzin affair’ [482]. It was the first paper telling about events on the Physical-Mathematical department of the Moscow University in 1929-1931¹³¹³ 13 This story was officially hidden due to the fall, arrest, exiling, and death of Dmitry Egorov (the Soviet State of 1950-70s criminated polytical arrests that happend starting December 1934, Egorov was arrested in 1930). Recall that Egorov was the adviser of Luzin and Ivan Petrovsky, the author of ’the Egorov theorem’, and the main executive in Moscow mathematics in 1923-1929. The story was also non-officially prohibited due to the roles of several distinguished mathematicians in these years (and also due to the roles of founders of the Soviet school of history of mathematics). The fall of Egorov is discussed in Subsections 11, 11, Добавление к §. Исторический фон. We relatively confidently can show that the arrest of Egorov was not related to his professional activity and professional problems.. Yushkevich said that the story of 1936 was inspired by the Government and this was a lesson of Stalin for the Soviet intelligence. Claims of this type were obligatory for texts published during the Perestroika. In general, Yushkevich presented a good exposition of some events around mathematics.

In 1991 he published under the same title ’The academician N. N. Luzin affair’ a significantly different paper [483] (see a comparison in Subsect. 14 and 14). In particular, he claimed that Luzin’s story was supervised by Arnost Kolman¹⁴¹⁴ 14 An adventurer with a little-investigated biography (1892–1979), see below Subsect. 10, 14. An Austro-Hungarian citizen, got into the Russian captivity, in 1917-18 joined to Bolsheviks. An aggressive Marxist philosophical publicist in 1930s. In 1931 - early 1932 he occupied the position ’the President of the Association of Institutes for Natural Sciences of the Communist Academy’. There were few institutes in the Association, but this position in 1931 was quite serious. The Association finished its existence in 1932 (and 1932 was a beginning of the end of the Communist Academy itself). He was the head of the Science Department of the Moscow City Committee of the Communist Party in Spring (?) 1936 – Spring 1937. He leaved memoirs [232], I compared his stories of 1920-30s with some formal historical facts and immediately observed lot of obvious bragging (see Subset. 10).
In the modern historical literature he is regarded as ’one of the main ideologists of the Stalin time’. However in [1] we read two ireful speaches of Gleb Krzhizhanovsky (a companion-in-arms of Lenin, a power engineer, a member of the Central Committee of the Communist Party, and a vice-President of the Academy) addressed to Luzin with the following sense: ’Who can believe that you, a Soviet academician, afraid of Raikov, Kolman, and Kagan?? This is irresponsibly!’ See Subsect. 14. Apparently, such claims indicate the real level of Kolman in a social hierarchy. and draws a picture of semi-innocent mathematicians. For the latter purpose he assiduously selected quotations from the Stenographic report [1], which was not published in that time…

The stenographic report was published in in 1998, its publication required a new transformation of the ’non-predictable past’. This was done by the historian of mathematics Sergey Demidov and the archivist Vladimir Esakov in the paper The case of Luzin in a collective memory of scientific community. [110]. Now Alexandroff, Gelfond, Khinchin, Kolmogorov, Lyusternik, Schnirelman were transformed to young friends and ideological team-mates of Kolman who participated in an intrigue of Kolman and Lev Mehlis and in the Stalin lessons for scientists. The ’collective memory of scientific community’ before [110] never heard such things.

Numerous later historical texts on ’Luzin affairs’ usually are popularization of [483] and [110].

New works about Moscow mathematical conflict of 1936 were published by Semen Kutateladze [262]–[264], he returns to the traditional idea of an attack to Luzin from the mathematical community.

The author of the present notes have to analyze logical constructions of [483] and [110]. We also use numerous historical sources published during the last 20 years (the Dugac collection [123], Vernadsky diaries [462], the manuscript of Bari [449], and Pontryagin [395], Efremovich [515], Lavrentiev-jr. [282] recollections), which confirm the traditional point of view existing before 1989. We accept an essential part of Kutateladze’s logical argumentation. However, in my opinion he completely loses the scientific side of the conflict, also his historical view contains some aberrations related to a linear interpolation of the nowhere differentiable function mentioned above.

These notes contain lot of quotations. They have different nature. On one hand we are trying to tell history by voices of its participants and creators, on the other hand we must discuss certain non-obvious cases and this requires quotations for analyzing of information.

Now many historical sources are easily available in the Internet. The most of Russian mathematical journals are available via the cite math-net.ru created by the Steklov Institute

  http://www.mathnet.ru/index.phtml?&option_lang=eng
  

Papers from other mathematical journals 1910-1940 usually can be easily find in a standard way.

A collection of sources related to the history of Russian mathematics of 1920-30 now is present on my cite in Vienna:

 http://www.mat.univie.ac.at/~neretin/misc/luzin/notes.html
  

I met lot of unexpected data in new historical sources during all time of work on these notes, these data broke some my conjectures, so I do not think that this can not happened again.

Этот раздел крайне формален. Если человек был жертвой политических преследований или репрессий, то это должно наблюдаемо. Проверим это по внешним признакам. В июле 1936г. он подвергся травле со стороны газеты <<Правда>>. Известно, что в 1930–1931 Лузин был объектом выпадов около-математической партийной тусовки (С. А. Яновская, Э. Я. Кольман, М. Я. Выгодский). Документы на Лузина были у ОГПУ по делу П. А. Флоренского в начале 30х (но в ход не пошли). А были ли еще какие-нибудь проявления преследований? И как эти нападки отозвалось на его биографии?

2.1. Лузин, 1931-1936. В статье С. С. Демидова и В. Д. Есакова [110] Лузин представлен как предмет политических атак с 1930 года. В качестве доказательства авторы приводят письмо Э. Я. Кольмана 1931 со словами <<секретно>> (мы обсудим деятельность Кольмана ниже пп.10, 14, письмо тоже приведено ниже в п.14). Затем они интерполируют это письмо с атакой на Лузина в 1936 году… Посмотрим на биографию Лузина в промежутке 1930-1936.

$\bullet$ 16.12.1930 – уход из МГУ.

$\bullet$ В 1929–1934 гг. работал в Математическом отделе Физико-математического института АН СССР в Ленинграде¹⁵¹⁵ 15 В 1934г. Физико-математический институт был разделен на МИАН и ФИАН. В тот же год МИАН разделился на основной институт в Москве (МИАН) и Ленинградское отделение (ЛОМИ), которое в какой-то момент стало административно самостоятельным.; 6.02.1931г датировано удостоверение заведующего отделом [2]; в 1934–1937 гг. — заведующий Отделом теории функций действительного переменного МИАН (Ленинград), [252]. В 1934-1936 - заведующий отделом теории функций в МИАН в Москве, [449] (я не уверен, что в перечисленных данных нет какой-то путаницы.). По-видимому, Лузин продолжал жить в Москве¹⁶¹⁶ 16 Из [449]: Н. Н. жил в Москве и до 1934г. только эпизодически появлялся в Ленинграде, где была Академия..

$\bullet$ С 20.11.1930 работал в ЦАГИ (теоретическая группа Чаплыгина), ушел оттуда не ранее 1936, см. [1] и примечания там.

$\bullet$ В 1930 году выходит первое издание учебника Грэнвиль¹⁷¹⁷ 17 На обложках разных изданий встречается как написание ¡¡Грэнвиль¿¿, так и ¡¡Гренвиль¿¿.-Лузин <<Курс дифференциального и интегрального исчисления>>, который, по-видимому, стал самым популярным учебником высшей математики для инженерных институтов. Список дальнейших изданий 1930, 1930, 1930, 1931, 1933, 1933, 1934, 1934, 1935, 1935-1937; 1937, 1938, 1942, общий тираж с 33 года - 270 000 экземпляров [248], кроме того было издание 1931 года на украинском языке. В начале 1936 года учебник был рекомендован конференцией Всесоюзного комитета по высшему техническому образованию при ЦИК СССР (всего в списке было 7 учебников и задачников¹⁸¹⁸ 18 Список не безынтересен: И. И. Привалов «Аналитическая геометрия», В. Э. Гренвиль и Н. Н. Лузин «Курс дифференциального и интегрального исчисления», В. И. Смирнов «Курс высшей математики для физиков и техников», т. 1—2, О. Н. Цубербиллер «Задачи и упражнения по аналитической геометрии», Я. С. Дубнов «Задачи и упражнения по дифференциальному исчислению», «Сборник задач по высшей математике» под редакцией Н. М. Гюнтера и Р. О. Кузьмина, Г. М. Фихтенгольц «Математика для инженеров». [273]).

$\bullet$ В 1932 году Хинчин (только что ставший директором НИИ механики и математики при МГУ) приглашал Лузина в МГУ, Лузин отказался. Из письма Лузина Выгодскому 14.09.1934:

Никакого обмена письмами между Дирекцией института [механики и математики] и мной не было, кроме обычных, делавшихся еще и Хинчиным и другими десятки раз приглашения вступить в Институт и моего ответа на это, ответа, который я только и мог дать ввиду хотя бы только состояния моего здоровья.

$\bullet$ В 1932г. Лузин не поехал на математический конгресс в Цюрихе (5-12.09.1932). В [110] обсуждается несколько документов, связанных с разрешением или не разрешением Лузину поехать на Конгресс, очевидно кто-то противодействовал его поездке. Кончается это так:

23 августа 1932 г. Секретариат ЦК разрешил командировку в Цюрих академику Лузину, и 25 августа это решение было утверждено Политбюро ЦК. Но на конгрессе H. Н. Лузин не был. Дорога за границу ему была закрыта.

Процитируем письмо Колмогорова Александрову¹⁹¹⁹ 19 Переписка Колмогорова и Александрова была опубликована А. Н. Ширяевым в [246]. Ниже мы многократно эту книгу используем. от 15.10.1932:

Еще необычайные происшествия со съездом (по рассказам В. В. Степанова). Н. Н. Лузина 31 августа вызвали в МК и сказали <<Поезжайте на съезд>>. Н. Н. ответил, что уже поздно. 3 сентября его вновь вызывали в МК партии и сказали <<Поезжайте на аэроплане>>. Н. Н. ответил: Теперь и на аэроплане поздно.

Выходит, что окончательное решение было принято самим Лузиным, и стоит иметь в виду, что в том же сентябре 1932 он надолго лег на лечение.

$\bullet$ В 1932-33гг. тяжело болел, провел много месяцев в санатории в Крыму и в Кремлевской больнице (см. примечания к [1], из Кремлевской больницы было также отправлено одно из писем Лузина Крылову [130]).

$\bullet$ В 1933, 1935 Лузин публикует две небольшие монографии, <<Современное состояние теории функций действительного переменного>> [315], 60 стр., и <<О некоторых новых результатах дескриптивной теории функций>> [319], 88 стр.

$\bullet$, 1935-1936, по приглашению декана Л. А. Тумаркина работал на Мехмате МГУ²⁰²⁰ 20 Интересно, что он был членом НИИ механики, а не НИИ математики. Понятно, что у Лузина были в среднем плохие отношение с мехматскими математиками, а с механиками хорошие..

$\bullet$ 1934-36, председатель квалификационной математической комиссии [110] (квалификационная комиссия - предшественник ВАКа). Напомню, что ученые степени были отменены в 1918г.²¹²¹ 21 Декрет Совета Народных комиссаров ¡¡О некоторых изменениях в устройстве государственных учебных и высших учебных заведений РСФСР¿¿ от 01.10.1918 (за подписью ЗамНаркомПроса Мих. Покровского, Управ.делами Совнаркома В. Л. Бонч-Бруевича и секретаря Совнаркома Фотиевой, см. соответствующий отрывок в [276]. и восстановлены в 1934г. На 1934-1936 годы пришлось массовое присуждение степеней, в том числе и без защиты диссертаций (позже подобные случаи были редкостью). В ведение комиссии входили и звания доцента и профессора, то есть Комиссия должна была работать в согласовании со структурами Наркомпроса.

$\bullet$ С марта²²²² 22 В марте Лузин был утвержден на общем собрании АН СССР, [427] 1935 - по июль 1936, председатель математической группы АН СССР, т.е., главный математик Советского Союза. В это время ему была выделена квартира из 5 комнат, у него был персональный автомобиль с шофером²³²³ 23 Стоит иметь в виду, что в Москве 30х годов было очень тесно, жилищное строительство сильно отставало от промышленного. Стоит также иметь в виду, что это было эгалитаристское общество. (см. ниже п.8).

До начала <<политических преследований>> Лузин был профессором МГУ, а также вице-президентом Московского математического общества…. Посмотрим, что было после лета 1936 года.

2.2. Лузин, 1936-1950. Следующее утверждение, С. С. Кутателадзе [263]:

Лузин был подвергнут социальному остракизму и четырнадцать лет до самой смерти жил с клеймом врага в советской маске. Для сталинщины он стал показательным социальным изгоем — враг, а на свободе.

В массовых цитатах к этому еще часто добавляется <<остался без средств к существованию>>. Это, разумеется, неверно. За ним, по крайней мере, осталась зарплата советского академика (зарплата весьма высокая). Некоторые строчки из предыдущего пункта автоматически переходят в этот.

$\bullet$ Лузин до 1937 продолжал заведовать отделом в Ленинградской Стекловке.

$\bullet$ Учебник Грэнвиль–Лузин продолжал издаваться, 1937, 1938, 1942. Перерыв в изданиях объясняется не зажимом учебника, а наоборот, большим тиражом 1938 года (60 000)

$\bullet$ В 1936 году Лузин <<под влиянием всех нападок [449]>> ушел из МГУ и Московской Стекловки. По-видимому, тогда же его увольняют из ЦАГИ.

$\bullet$ В 1938–1948 гг. — старший научный сотрудник, руководитель теоретического отдела Института автоматики и телемеханики АН СССР, [252]. Дата 1938 вызывает определенные сомнения, иногда называется 1939 год. Однако Бари [449] утверждала, что это произошло в том же 1936 году. Возможно, что это противоречие связано с какими-то реорганизациями учреждений.

$\bullet$ Лузин остался в редакции Мат.сборника (и оставался там до своей смерти).

$\bullet$ В 1940 году издается новая книга Лузина Теория функций действительной переменной, 318pp, [323]. Книга была рекомендована Наркомом просвещения как учебное пособие для педвузов, переиздание – 1948.

$\bullet$ Всегда было общеизвестно, что Лузин вернулся в Стекловку заведовать отделом. Приводимые разными (причем, хорошо осведомленными) авторами даты расходятся. Бари [449], П. Л. Ульянов [451], А. П. Юшкевич [483] указывают как дату возврата 1941 год. С. М. Никольский утверждает [386], что это произошло в 1943 году, а стекловский справочник [252] указывает 1946 год. Возможно, что противоречия связаны с перетрясками института во время войны, а также с инфарктом Лузина осенью 1941 года [449]. Дата окончания работы тоже указывается разной, 1947 у П. Л. Ульянова и <<до смерти>> в стекловском справочнике. По-видимому, права писавшая в 1950г. Бари, сообщая, что это случилось в 1947 году после <<резкого столкновения с одним из академиков>> (Колмогоровым).

$\bullet$ 1943-1947 – профессор Московского университета.

$\bullet$ С 1944-1950 – зав. теоретического отдела Сейсмологического института.

$\bullet$ 1945 Награжден орденом Трудового Красного знамени, [30].

$\bullet$ 1946. Издает новую версию курса математического анализа в виде двух томов, <<Дифференциальное исчисление>> и <<Интегральное исчисление>>. Переиздания 1949, 1952, 1953, 1955, 1958, 1961.

$\bullet$ 1948. Академия наук издает небольшую книжку <<Николай Николаевич Лузин. Материалы к библиографии ученых СССР.>>

$\bullet$ Умер 28 февраля 1950.

Это не вполне похоже на биографию <<изгоя>> или на биографию <<жертвы режима>>.

В 1945г. в статье <<Развитие математики в нашей стране>> (по поводу празднования юбилея АН СССР) Александров писал:

…и если первая его [Лузина] замечательная работа по теории функций действительного переменного и примыкала непосредственно к уже упомянутой работе Егорова (1911), то в своих дальнейших исследованиях он сразу же выходит на широкую дорогу вполне самобытного творчества и в несколько же ближайших лет делается математиком крупного масштаба. Однако не только первоклассное научное дарование самого Н. Н. Лузина осуществило переход московской математики на новый этап в смысле ее веса и влияния на мировую науку,— не меньшее значение имели и заслуги Лузина по созданию своей собственной математической школы. В 1915 году Лузин сплотил вокруг себя первое поколение своих учеников, к которому принадлежали, в частности, А. Я. Хинчин, Д. Е. Меньшов, автор этой статьи, М. Я. Суслин (1894—1919) и немного позднее — П. С. Урысон (1898—1924).

В 1947 году был издан юбилейный библиографический сборник <<Математика в СССР за 30 лет>> (обзорные статьи+библиографии). Лузин там - один из самых упоминаемых авторов. В 1946 Б. В. Гнеденко опубликовал <<Очерки по истории математики в России>>. Там Лузину воздается должное. В 1948 году Г. Ф. Рыбкин и А. П. Юшкевич издали первый выпуск <<Историко-математических исследований>>. Он открывался обширной статьей Александрова, Гнеденко и Степанова <<Математика в Московском университете в текущем столетии>>. И здесь Лузин – основатель Московской математической школы.

2.3. Некоторые детали. Представляются существенными детали биографии Лузина и его положения в ближайшие полтора года после атаки июля 1936г.

1) Известно, что тогда Лузин сразу вышел из Математического отделения академии и перешел в техническое. Согласно [131], Колмогоров²⁴²⁴ 24 Колмогоров в то время не был ни академиком, ни член-кором, но он входил в Математическую группу АН СССР. писал ему: «более правильным, если бы Вы в основном работали в нашем Отделении, а Вашу деятельность в области механики считали дополнительной нагрузкой», на что Лузин 19 марта 1937г. ответил отказом (цитируем частично):

… По вопросу об основном Отделении моей работы ни состояние моего здоровья, ни мои лета не позволяют мне в равной степени отдавать мои силы и время нескольким Отделениям Академии. В Отделении технических наук я работаю более двух лет и, по-видимому, вошел в жизнь и интересы этого Отделения. Таким образом, основным для себя я считаю это Отделение, возможно, что само Отделение так же смотрит на мою в нем работу.

Но это не означает отклонения мною возможности принести посильную пользу Физико-математическому отделению. Так, в ведущемся мною на Отделении технических наук семинарии по системам дифференциальных уравнений с частными производными, предпринятым мною с целью сдвинуть с места ряд проблем дифференциальной геометрии, принимают участие деятели Физико-математического отделения.

Примите уверение в моем глубоком уважении

Н. Лузин»

2) Другое известие, из переписки Колмогорова и Александрова [246]:

Александров – Колмогорову, 28 июня 1937 г.

Пришлось в моей статье (где довольно много о Лузинских работах) сделать примечание, что все эти работы, конечно, не меняют оценку его последующих аморальных и антиобщественных поступков. Кстати, по поводу моей заметки о Лузине в БСЭ я буду говорить с Рыбкиным в том смысле, что, конечно, дело редакции помещать расширенную мою заметку без моей подписи или с моей подписью, но что я, во всяком случае, совершенно не хочу впечатления, что я боюсь дать свою подпись, тем более, что уже ходят по разным поводам разговоры, что <<П. С. сейчас, конечно, стремится к хорошим отношениям с Н. Н., так как Н. Н голосовал за П. С.>>…

Кроме текста, стоит посмотреть на дату. Известное роковое решение, по-видимому, было принято в этот день. Редакторы того знать не могли, и не могли (как впрочем и кто-либо другой) знать, что будет дальше. Но за окнами уже два месяца творилось черти что (разборки в верхах и истерия в газетах, в эти дни в Москве заседал пленум ЦК, санкционировавший арест четверти состава ЦК, об этом, надо думать, вести были). У редакторов были основания для осторожности.

Что касается подразумеваемой в письме статьи, то это публикация [53] <<Развитие теоретико-множественной математики в СССР>> в журнале <<Фронт науки и техники>>, 1937, номер 8-9. В статье много и уважительно говорится про Лузина и про Егорова, правда там Александров продолжает конфликт относительно истории аналитических множеств, знакомый современному читателю по Академической стенограмме 1936г. В статье имеется сноска 15а:

Само собой разумеется, что наша характеристика научной работы акад. Лузина ни в какой степени не меняет нашего резко отрицательного отношения к тому явлению, которое вскрыто и разоблачено советской научной общественностью как <<лузинщина>> (раболепие перед иностранной наукой и отдельными ее представителями, присвоение исследований своих учеников, лицемерие и двурушничество и т.д.).

В конце статьи стояла приписка

ОТ РЕДАКЦИИ. В области теории множествa [в журнале так] и непосредственно связанных с ее идеями дисциплин советской школе математики принадлежит одно из первых мест в мировой науке.

Великая Пролетарская революция, двадцатилетие которой мы празднуем теперь, приобщила к творческой научной работе новые кадры молодых ученых, завоевавших мировую известность. Эти ученые явились не просто продолжателями работ своих учителей или заграничных математических школ, но и творцами ряда новых понятий и методов, давших возможность не только решить ряд старых, казавшихся почти непреодолимыми проблем, но и поставить новые, сыгравшие большую роль во всем дальнейшем развитии математики. Они воспитывались в СССР, были свободны от довлеющего над многими буржуазными математиками и паразитирующего в особенности на теории множеств идеалистического (механистского или родственного ему) мировоззрения (вроде так называемого эффективизма Бореля). К сожалению, на идеологической стороне вопроса, имеющей, кстати сказать, обширную литературу, автор статьи, рисующий яркую картину развития математики в СССР основных идей теории множествa [еще раз] совсем не остановился.

В выходных данных журнала были указаны ответственные редакторы биологи А. Н. Бах, Б. А. Келлер. Очевидно, что приписка (такого рода приписки в журнале встречались) была сочинена не ими. То ли не вся редакция была указана в выходных данных журнала, то ли эти слова принадлежали какому-то рецензенту. Приписка весьма осторожна, только немногие читатели могли бы понять, что (по мнению автора приписки) <<эффективизм>> есть в СССР в лице прежде всего Лузина.

Статья <<Лузин>> в БСЭ не появилась (кстати, не было и статьи <<Колмогоров>>, но была короткая статья <<Люстерник>> с упоминанием Шнирельмана). В 39 томе энциклопедии (585-591) вышла статья Александрова <<Множеств теория>>, где, в частности, говорилось:

В то же время определились и основные течения буржуазной философии математики: логистика (см.), формализм, интуиционизм (см.), а также эффективизм, возглавляемый Борелем, Лузиным.

Вставка весьма неприятная, но не следует преувеличивать ее долговременного значения: журналы 30х годов были весьма неполиткорректны и полны брани, ругани на злобу дня хватало и в Энциклопедии. Трудно представить, что Александров сделал эту вставку по собственной инициативе (он играл в сложные игры, но в такие не играл, см. ниже п.9). Однако, заметим, что это подозрительно близко к редакционной приписке к статье Александрова.

Ниже мы будем разбирать нападки на Лузина в июле 1936. Интересно, что обличения философского характера там фактически отсутствовали. Очевидно, что теперь в игру включились партийные философы от математики, круг которых был невелик²⁵²⁵ 25 Тут первым приходит в голову Кольман (цитированные сентенции его достойны, а ругательство ¡¡эффективизм¿¿ он употреблял), но стоит иметь в виду, что в марте 1937г. по нему отстрелялась газета ¡¡Правда¿¿ [360]. В момент разговора Александрова с Рыбкиным Кольман, если верить ему самому, был безработным (в [232] он утверждал, что стал таковым после Московской партийной конференции, т.е., в мае 1937г.). Это его не полностью исключает, в принципе он мог еще оставаться в широкой редакции журнала, если он в нее вообще входил..

В 1938г. вышла целая книга В. Н. Молодшего <<Эффективизм в математике>> [378]

Эффективизм Бореля нашел убежденных сторонников даже среди некоторых математиков Советского Союза, в числе которых находится акад. Н. Лузин.

Это из предисловия, вообще в книге много ругани в адрес Лузина. Кроме того, об эффективистах там говорится во множественном числе, возможно, что имелись в виду Новиков и Л. Келдыш.

Интересно, что Лузин (который вообще на рожон не лез) продолжал в это время (1938-1939гг.) философствовать (см. ниже сноску 102).

3) Можно посмотреть на то, как упоминался Лузин в математической печати того времени. В единственном номере Успехов за 1937 публикуется статья <<Изжить лузинщину в научной среде>> [22] (что было необходимо по правилам игры). В следующем выпуске [24] (уже за 1938г.) выходит редакционная статья <<Советская математика за 20 лет>>. Лузин там упоминается 4 раза, П. С. Александров - 4, Люстерник -3, Гельфонд -5, Колмогоров - 9. Всё нормально.

В 1938г. выходит сборник <<Математика и естествознание в СССР за 20 лет>>. Там есть статья Л. В. Канторовича и Г. М. Фихтенгольца Успехи теории функций вещественной переменной и функционального анализа, [140]. Лузину там воздается должное (ровно там, где нужно воздавать).

4) В описи архива Лузина есть бумага с названием: Докладная записка ак. Н. Н. Лузина, чл.-корр. Н. И. Мусхелишвили, профессоров М. А. Лаврентьева и Б. И. Сегала (сотрудники Математического института АН СССР) в ЦК ВКП(б) о реорганизации высшего образования от 20.07.1936г.

5) Представляет определенный интерес время работы Лузина над учебником, изданным в 1940г. В описи [2] есть заявления с просьбой предоставить отпуск с этой целью от 2.09.1938 – 1.08.1939.

В описи архива есть письма Н. Н. Лузина Вейфелю Ною Ильичу ([редактор Учпедгиза]), 20.10.1937г. (относится ли это к работе над учебником, по описи понять нельзя).

По-видимому, призрак газетной кампании июля 1936г. ощущался в течение года-полутора, постепенно рассеваясь (и, видимо, будучи оживляемым околоматематическими философами). Стоит иметь в виду, что написанное в газетах не принято слишком долго помнить, так обстоит сейчас, так было и тогда. К тому же за эти полтора года произошло столько событий…

2.4. Защитники Лузина. Перед началом дальнейшего обсуждения познакомимся с участниками защиты и нападения.

Кстати, защитники, по-видимому, противоречили воле Партии. Заодно посмотрим, как Сталин покарал их. Приведем обрывки из биографий этих людей за 1936-1953гг (до смерти Сталина), показывающие их социальное положение. Начнем с тех, кто сопротивлялся открыто.

БЕРНШТЕЙН Сергей Натанович (1880-1968) – Сталинская премия (1942), Награждён 2 орденами Ленина (1945, 1953), орденом Трудового Красного Знамени (1944).

КРЫЛОВ Алексей Николаевич²⁶²⁶ 26 Прикладной математик и инженер-кораблестроитель. Книга «Теория качки корабля». В 1898 году награждён золотой медалью Британского общества корабельных инженеров. В 1908—1910 годах — главный инспектор кораблестроения. Вместе с И. Г. Бубновым проектировал линкоры типа ¡¡Севастополь¿¿. И т.д и т.п. (1863-1945) – Сталинская премия, 1941. Награждён 3 орденами Ленина (1939, 1943, 1945). Герой Социалистического Труда (1943). В 1951-1956гг. было издано собрание сочинений Крылова в 12 больших томах (фактически в 17).

МЕНЬШОВ Дмитрий Евгеньевич – Сталинская премия, 1951. Заведующий кафедрой Теории функций и функционального анализа Мехмата МГУ, 1941-1977.

БАРИ Нина Карловна (1901-1961) – профессор МГУ.

Отказались играть предложенную им роль:

НОВИКОВ Петр Сергеевич (1901-1975). С 1945г. заведовал кафедрой в Московском педе.

ЛАВРЕНТЬЕВ Михаил Алексеевич (1900-1980). В 1939—1941гг. и 1945—1948гг. — директор Института математики Академии наук УССР. Сталинские премии 1946, 1949. Орден Отечественной войны II степени — 1944. Орден Трудового Красного Знамени — 1945, 1948, 1953; Орден Ленина — 1953.

Против был и

ЧАПЛЫГИН Сергей Александрович (1869-1942), начальник Теоретического отдела ЦАГИ. Герой социалистического труда, 1941. В 1942 Академия наук СССР учредила премию им. Чаплыгина. В 1948 году город Ранненбург был переименован в Чаплыгин.

По-видимому, на стороне Лузина были Голубев (Лузин несколько раз просил пригласить его на заседания академической комиссии) и Л. Келдыш, но в опубликованных документах нет ничего об их участии²⁷²⁷ 27 О том, что Л. Келдыш была на стороне Лузина, есть позднее известие А. В. Гладкого [163].. Келдыш в то время была без чинов и наград, а у Голубева и чинов и наград было много.

Так или иначе, репрессии были не очень суровыми.

2.5. Судьба нападавших. Посмотрим для контроля на тех, кто участвовал в облаве на Лузина. Сначала лузитане (непосредственные ученики Лузина).

АЛЕКСАНДРОВ Павел Сергеевич (1896-1982), Сталинская премия, 1943.

КОЛМОГОРОВ Андрей Николаевич (1903-1987). Председатель математической группы АН СССР с 1939. Сталинская премия 1941. Орден Трудового Красного знамени, 1940. Орден Ленина 1944, 1945.

ЛЮСТЕРНИК Лазарь Аронович (1899-1981). Сталинская премия, 1946.

ЛЯПУНОВ²⁸²⁸ 28 Единственное упоминание Ляпунова в числе нападавших - у Бари [449], сомневаться в ее показаниях нет оснований (и есть некоторые косвенные доводы в пользу этого, см. п.8). Кстати, он - родственник знаменитого математика Ляпунова Александра Михайловича и (говорят) племянник в двадцатом колене полевого командира Ляпунова Прокофия Петровича. Работал в дескриптивной теории множеств, с 50х годов в computer science. Алексей Андреевич. Уволен из Стекловки в 1937 году по сокращению штатов, восстановлен в 1939г. Участник Войны (командир топографического взвода в артиллерии). Орден Красной Звезды, 1944. В 1945-49 – преподаватель Артиллерийской академии. В 1946-49 - докторант Стекловки. С 1951г. - сотрудник Стекловки.

ХИНЧИН Александр Яковлевич (1894—1959), Сталинская премия, 1941. Орден Трудового Красного знамени 1944, 1945. Орден Ленина 1953.

ШНИРЕЛЬМАН Лев Генрихович. Самый ярый из нападавших. Покончил с собой (отравившись газом) в сентябре 1938 года. Есть две версии, обычное самоубийство, или результат вербовочной беседы в НКВД. См. ниже п.9

Теперь прочие. Приводим список тех, о чьих выступлениях есть какая-либо информация.

АРШОН Соломон Ефимович²⁹²⁹ 29 Автор статей в Мат. Сборнике, 42:1, 44:4. Директор издательства ОНТИ. (1892-?). Арестован, по-видимому, летом 1938 года. Погиб.

БУХГОЛЬЦ Николай Николаевич³⁰³⁰ 30 Механик, профессор Московского Физмата, потом Мехмата, автор учебника ¡¡Основной курс теоретической механики¿¿, он многократно издавался в 1930-1945гг. и 1965-1972гг. (1981-1943). Заведующий кафедрой теории упругости (1932–1938); заведующий кафедрой теоретической механики (1938–1942) Мехмата. Лауреат Сталинской премии, 1943. Ордена Ленина (1936), Трудового Красного Знамени (1940), «Знак Почёта» (1940). Генерал-майор авиационно-технической службы (1943).

ГЕЛЬФОНД Александр Осипович (1906-1968). Ордена Трудового Красного знамени, 1945, 1945. Орден Ленина, 1953. Член-корреспондент АН СССР, 1953

ПОНТРЯГИН Лев Семенович (1908-1988). Сталинская премия 1942. Орден Трудового красного знамени, 1945. Орден Ленина, 1953.

СЕГАЛ Бенцион Израилевич (1901-1971). Секретарь парткома Стекловки, член Президиума Математической группы АН СССР, 1936--1938(?)³¹³¹ 31 Сегал - теоретико-числовик. Один из руководителей кампании против Н. М. Гюнтера в Ленинграде, см. п.10 в 1929-30гг. (в бытность его аспирантом), позднее переехал в Москву. Упомянутый Президиум Математической группы состоял из Бернштейна, Виноградова и Сегала, очевидно, что Сегал был там политическим представителем. На Втором Всесоюзном математическом съезде 1934г. Был выбран в Президиум Совета Всесоюзной математической ассоциации, Президиум состоял из 5 человек, Сегал был секретарем (фактически, эта ассоциация, видимо, не сыграла предполагавшейся в тот момент роли). Естественно предполагать в Сегале главного политического представителя ВКП(б) в математических науках в 1934-38(?)гг . Участвовал в заседанииях академической комиссии по делу Лузина 1936г., был немногословен, но весьма опасен. К сожалению, каких-либо биографических источников об этом деятеле мне найти не удалось.. В 1935–1971 зав. кафедрой математики в СТАНКИНе (Московский станкоинструментальный институт).

СОБОЛЕВ Сергей Львович (1908-1989), Сталинские премии 1941, 1951, 1953. Герой социалистического труда 1951. Ордена Ленина 1945, 1949, 1951, 1953.

ХВОРОСТИН Гавриил Кириллович (1900-1938)³²³² 32 Предводитель радикальных студентов на Физмате МГУ. в 1924-29гг. Участник свержения Егорова в 1929-30гг. О нем ниже в пп. 10, 13. Единственное известие о его участии – у С. П. Новикова-мл., см. ниже п.8, (ди)ректор Саратовского университета 1935-1937. Арестован 02.08.1937. Расстрелян.

ШМИДТ Отто Юльевич (1891-1956). Член ВЦИК 1935–1937. Начальник ГлавСевМорПути, 1932-1938, Герой Советского Союза 1937, Ордена Ленина 1932, 1937, 1953, Ордена Трудового Красного Знамени 1937, 1945, в 1939–1942 вице-президент АН СССР.

Здесь мы тоже видим блестящих людей с успешными карьерами, однако фортуна отнюдь не ко всем была благосклонна, и вероятность сильной неблагосклонности была весьма велика.

В день, когда была опубликована статья в Правде в Стекловке состоялось собрание, заклеймившее Лузина. Подробности нам не известны [4]: выступали И. М. Виноградов, чл.-кор. АН СССР С. Л. Соболев, чл.-кор. АН СССР Л. Г. Шнирельман, А. О. Гельфонд, Б. И. Сегал, Л. А. Люстерник, Ф. Р. Гантмахер, С. Е. Аршон, Н. Е. Кочин, А. Ф. Бермант, М. В. Келдыш.

Большая часть лиц уже была названа. Виноградов входил в академическую комиссию по делу Лузина, и там молчал. Остаются Гантмахер, Кочин, Бермант, М. В. Келдыш. Гантмахер имел на Лузина вполне конкретный зуб, о нем упоминается ниже (но, что он говорил на собрании, неизвестно). Бермант едва ли ругался меньше остальных. Про Кочина и М. В. Келдыша мы ничего не знаем.

Из нематематиков на заседании академической комиссии самым агрессивным был академик Горбунов Николай Петрович (1892-1938), непременный секретарь АН СССР. Он был расстрелян в 1938 году. Остальные члены комиссии нематематики (А. Н. Бах, А. Е. Ферсман, Г. М. Кржижановский) завершили жизненный путь при чинах и почестях.

Ладно, мы познакомились с лицами, и это знакомство важно для дальнейшего обсуждения. Что касается статистики смертности, то она ничего не доказывает, но уж точно мы не подтверждает того, что выступавшие за Лузина выступали против воли Вождя, а против Лузина - в соответствии с оной.

Перейдем к более содержательным наблюдениям.

2.6. Линия раздела в 1936 году. Давайте посмотрим, какой математикой занимался каждый из лузитан в первой половине 30х годов. Сначала нападающая сторона

Александров — топология.

Колмогоров — теория вероятностей, логика.

Люстерник – вариационное исчисление, функциональный анализ, дифференциальные уравнения.

Ляпунов — дескриптивная теория множеств.

Хинчин – теория вероятностей, теория чисел.

Шнирельман – теория чисел, вариационное исчисление.

Сторона Лузина:

Бари --- ТФДП³³³³ 33 Теория функций действительной переменной. Сейчас чаще говорят ¡¡вещественный анализ¿¿ (real analysis), мы используем принятый тогда термин, а также его сокращение, использовавшееся в устной речи (тээфдэпэ)..

Келдыш – дескриптивная теория множеств.

Лаврентьев – гидродинамика.

Новиков – дескриптивная теория множеств.

Меньшов – ТФДП.

Выходит, что из пятерых представителей про-лузинской стороны четверо (кроме Лаврентьева) работали в лузинской тематике, а из семерых анти-лузинцев шестеро (кроме Ляпунова) тематику радикально сменили. Что заставляет задуматься над тем, а не стояла ли за конфликтом научная составляющая.

2.7. От смерти Лузина до 1953 года. a) Я нашел четыре некролога Лузина. Один был опубликован во второй по значению советской газете <<Известия>>, [5] и был подписан почти всеми институтами, где Лузин работал (кроме ЦАГИ). Есть постановление Президиума РАН, которое поручает написание некролога Ляпунову, Л. Келдыш и Новикову³⁴³⁴ 34 http://odasib.ru/OpenArchive/Portrait.cshtml?id=Xu_-pavl_-635188979823906250_-3056. Известен рукописный текст некролога, написанный рукой Ляпунова, см. [589].

Второй некролог был опубликован в <<Успехах математических наук>> [30] без подписей, что для этого журнала не характерно, но все же случалось³⁵³⁵ 35 Например, без подписей был опубликован некролог Шнирельмана в 1939г. (но это случай совсем особый), некролог Стефана Банаха (Stephan Banach) в 1946г., без подписей (и без некролога) было извещение о смерти Александрова в 1982г.. Кроме того был некролог в <<Математике в школе>> [17] (тоже без подписей) и в журнале <<Автоматика и телемеханика>> [257], подписанный В. С. Кулебакиным³⁶³⁶ 36 Виктор Сергеевич Кулебакин (1891— 1970) — академик АН СССР ( c1939), генерал-майор инженерно-авиационной службы. Основатель и первый директор (1939-1941) Института автоматики и телемеханики (ИПУ АН СССР)..

b) В 5-ом номере <<Успехов>> за 1950 год был опубликован цикл статей по дескриптивной теории множеств (Е. А. Щегольков, Ляпунов, М. Я. Арсенин), то есть по лузинской тематике. Скорее всего, основные статьи статьи готовились до смерти Лузина (они следующем номере после номера с некрологом; они хорошо написаны, и позже даже вышли отдельной книгой по-немецки³⁷³⁷ 37 Ljapunow, A. A.; Stschegolkow, E. A.; Arsenin, W. J. Arbeiten zur deskriptiven Mengenlehre. Berlin, 1955. iii+108 pp.; в номере никак не говорится, что он мемориальный). Небольшая вводная статья Ляпунова [338] была прямой апологией Лузина.

c) В 1951-1953гг в Успехах был опубликован цикл из 9 статей, посвященных памяти Лузина. Он включал три посмертных публикации Лузина [327]–[329], отзыв Егорова на диссертацию Лузина [128], а также статьи, посвященные обзору работ Лузина, а именно, Бари, Люстерник [85], Келдыш, Новиков [216], Гольцман³⁸³⁸ 38 Гольцман В. К., автор статьи, Матем. сб., 38:3-4 (1931). Других сведений мне найти не удалось., Кузнецов³⁹³⁹ 39 Кузнецов Петр Иванович (1911–?). По-видимому, ученик Привалова. Соавтор Привалова и Лузина. Работы по специальным функциям и уравнениям с частными производными. Автор/редактор нескольких публикаций о Лузине [267], [270], [271], а также о Егорове [269]. [168], Сретенский⁴⁰⁴⁰ 40 Сретенский Леонид Николаевич (1902-1973), ученик Егорова и Чаплыгина, основные работы по гидродинамике, чл.-корреспондент АН СССР с 1939, проф. Мехмата МГУ. [436], Федоров⁴¹⁴¹ 41 Фёдоров Владимир Семёнович (1893—1983), ученик Лузина. Во время Гражданской войны переехал в Иваново-Вознесенск вслед за Лузиным, и остался там работать. Основные работы по теории функций комплексного переменного. [138].

d) В 1951 году была издана в виде отдельной книги диссертация Лузина <<Интеграл и тригонометрический ряд>>. Она предварялась биографией Лузина, составленной Голубевым и Бари [170], вводной статьей Бари и Люстерника [86] и сопровождалась тщательными комментариями Бари и Меньшова.

В 1953г. Новиков, Келдыш и Бари издали русский перевод [330] книги Лузина <<Lečons sur les ensembles analytiques et leurs applications>>, книга содержит важное предисловие.

e) В 1953, 1958, 1959 годах были изданы три тома собрания сочинений Лузина [331]–[331]. В последний том были включены включены несколько упомянутых выше мемориальных статей и библиография работ Лузина. Во втором томе, посвященном дескриптивной теории множеств (744с.), также прилагалась вступительная статья и комментарии Новикова и Келдыш. Кстати, почти весь том был переведен с французского.

Комиссия по изданию трудов Лузина состояла из Лаврентьева (председатель), Некрасова⁴²⁴² 42 Некрасов Александр Иванович (1883–1957), специалист по гидро-аэро-динамике, занимался флаттером, академик с 1946 года, Сталинская премия 1952 года. В 1937 во время арестов в ЦАГИ был арестован (кажется, единственный из известных людей, связанных с московским Мехматом), В 1938, после прихода Берии в НКВД (так же как и другие осужденные деятели ЦАГИ) переведен в закрытое Туполевское КБ, освобожден в 1943., Меньшова, Новикова, Сретенского, Бари и Келдыш.

Так или иначе, посмертного остракизма Лузина при Сталине (как, впрочем, и прижизненного) не видно.

Если смотреть на линию раздела, то со стороны Лузина мы по-прежнему видим тех же Бари, Меньшова, Новикова, Келдыш, Голубева, к которым из нападавших зубров присоединяется Люстерник. Кроме того, на стороне Лузина оказывается Ляпунов, но в больших издательских проектах он, почему-то, не участвует⁴³⁴³ 43 Со стороны Ляпунова была также рецензия [340] с критическими комментариями в отношении издания первого тома Собрания сочинений Лузина.. На Лузинской стороне находятся также несколько известных прикладников, в основном, связанных с ЦАГИ.

2.8. Статьи о Лузине, 1960-1985. Их было довольно много. Читать их небезынтересно, а смотреть на список, наверно, скучновато

1960. [383]

1961. Бари [84]

1963. Минковский⁴⁴⁴⁴ 44 Минковский Владимир Львович (1911-1978), известный методист. [374]

1965. П. И. Кузнецов [267].

1974. Лаврентьев [279], Келдыш [214], П. И. Кузнецов [270].

1977. Александров [63], [64] (это две версии одной статьи)

1983. Меньшов [370], [371], Колмогоров [242], Е. А. Щегольков [416], Бескин [91], П. Л. Ульянов, В. М. Беляков [453],

1984. П. И. Кузнецов [271] (сборник статей), В. А. Успенский, В. Г. Кановей [456], [33] (видимо, Успенский), компиляция в Кванте [6] и полустраничная заметка П. Л. Ульянова [450].

1985. П. Л. Ульянов [451], [452], Кановей [193], Успенский [455], Меньшов, В. А. Скворцов, П.Л.Ульянов [372].

Апологии 1950-1985 весьма разнородны – некрологи, обзоры работ, биографии, воспоминания, гибридные тексты. Но их много (почти четыре десятка). В связи с эти можно задать не только вопрос о том, что в них есть, но и вопрос о том, чего в них нет.

2.9. Чего нет в статьях о Лузине 1950-85гг. 1. Во-первых, нет ни одного намека на то, что Лузин был объектом атаки сверху. Хорошо, при Сталине об этом едва ли можно было говорить. Но дальше наша родная Партия осудила <<усиливавшиеся с декабря 1934 года политические репрессии>>⁴⁵⁴⁵ 45 Я не делаю высказывания о репрессиях от себя, а только напоминаю, что Партия осудила.. Если бы даже открытое признание в печати было бы невозможным, то <<политическое дело Лузина>>, если бы его помнили как политическое, породило бы намеки⁴⁶⁴⁶ 46 Официальное отношение к репрессиям конца 30х годов было отрицательным. Для Хрущева это было средство легитимизации собственной власти и борьбы с политическими противниками. При Брежневе это отношение, видимо, было еше более отрицательным, но об этом меньше говорили. В любом случае намеки проблемы не составляли., легальные, полулегальные или нелегальные воспоминания, о том, что кто-то Лузина защищал, кого-то что-то заставляли и т.д. и.т.п. Нет ничего менее достоверного, чем воспоминания такого типа, но важно то, что никаких таких воспоминаний не было и в помине. Вплоть до появления статей А. П. Юшкевича 1989-91 года [482], [483].

Здесь есть возможности для <<контрольных опытов>>.

A) В биологии была известная сессия ВАСХНИЛ августа 1948 года. Ответная реакция научного мира была довольно быстрой. Уже через 2-3 года И. И. Презент (видимо, в результате интриг научного сообщества и его собственных выдающихся <<достоинств>>) потерял свой деканский пост в Московском университете и вынужден был покинуть Ленинградский университет. Вскоре после смерти Сталина последовало открытое выступление ученых против Т. Д. Лысенко. А сколько потом было фольклора, неопубликованных рукописей, да и опубликованных материалов тоже!

B) Как стало общеизвестно в Перестройку, Президент Московского математического общества и директор НИИ математики и механики при 1ом МГУ Егоров был арестован в октябре 1930года и умер от язвы желудка в сентябре 1931 года после освобождения. Егоров до Войны рассматривался как реакционер, но хороший математик (см. Академическую Стенограмму, где математика смешана с политикой); весьма уважительно говорилось о Егорове, например, в статьях Александрова и Колмогорова [53] и [240] 1937-38гг.), а после войны – как важная положительная фигура и в организационном плане тоже. О нем много упоминали, но текстов, посвященных лично ему, почти не было. Можно посмотреть, как отразились события 1930-1931 года в советской математической печати.

Процитируем единственную статью в Успехах, посвященную Егорову [269], П. И. Кузнецов, 1971:

Д. Ф. Егоров скончался 10 сентября 1931 г. в Казани («Известия» от 25.IX. 1931 г.) и похоронен там же на Арском кладбище.

Странная фраза без дальнейших пояснений, призванная оставить недоумение у читателя⁴⁷⁴⁷ 47 Я, кстати, не нашел сообщения в этом номере ¡¡Известий¿¿, скорее всего, недостаточно внимательно искал..

Цитируем воспоминания Александрова [65],

…все двадцатые годы Д. Ф. Егоров руководил и Институтом математики и механики и Математическим обществом, и поэтому стоял во главе всей московской математики. Это время, несомненно, было не только одним из самых продуктивных, но и одним из самых светлых периодов жизни математической школы Московского университета.

В начале осени 1931 г. жизнь Д. Ф. Егорова тяжело и горько закончилась в одной из клиник Казанского медицинского факультета, куда он был переведен лишь за несколько дней до своей смерти. Могила Д. Ф. Егорова находится на казанском кладбище рядом с могилой Лобачевского. Заботами казанских математиков могила Егорова долгое время поддерживалась в полном порядке (как и могила Лобачевского). Я надеюсь, что это продолжается и сейчас.

Что касается вообще событий 1930-31гг в Московской математике (в этой статье речь о них пойдет ниже в §11), то в математической печати, начиная с 1942 года, многократно подчеркивалось, что происходило что-то, о чем не очень удобно говорить. Была история до 1930 года, а потом снова с 1932 года. А в середине была какая-то неведомая диалектика, см. Александров [55], [57], Александров, О. Н. Головин [67], А. Г. Курош [260].

Так или иначе, намеки при желании делались. В рассказах о Лузине намеки тоже были. Но не о политике, а о конфликтах Лузина с учениками….

В общем, в публикациях московского математического мира идея политической атаки на Лузина сверху до 1989 года не наблюдалась.

Следующее замечание менее очевидно.

2.10. Чего нет в статьях о Лузине. 2. В тщательно изданном <<Собрании сочинений>> Лузина не было раздела <<Основные даты жизни и деятельности>>, что несколько необычно, но в принципе допустимо. Нет этого раздела и в сборнике статей о Лузине, изданном П. И. Кузнецовым в [271] 1984г.. Открывавшая в 1985году номер <<Успехов>>, посвященный Лузину, статья П. Л. Ульянова [451] фактически состояла в Curicullum Vitae Лузина. Но этот CV не полон (и, возможно, не точен). Но, что более удивительно, все опубликованные до 1985 года статьи о Лузине вместе взятые, а также (насколько я могу судить) весь справочный материал в околоматематической литературе, не дают возможности составить его простейшего послужного списка!

Биография Лузина идет как обычно до 1930 года, а потом расплывается. Тон был задан в 1951 году биографической статьей Голубева и Бари [170]:

В 30 и 40-х годах, кроме Института им. В. А. Стеклова, Н. Н. Лузин работал и в других институтах Академии наук: в Сейсмологическом и в Институте автоматики и телемеханики.

(когда??)

В эти годы работы в институтах Академии наук Н. Н. Лузин уже не был связан с университетом систематически. Однако иногда он возобновлял там работу, и это неизменно оказывало влияние на молодых математиков,…

(из фразы можно понять, что возобновлял не один раз, но когда?)

Связь с Институтом [Стеклова] стала более прочной с 1934 г., когда Академия наук и ее Математический институт были переведены в Москву. Н. Н. Лузин продолжал руководство отделом теории функций до конца жизни; все сотрудники этого отдела являются его ближайшими учениками.

(да-да, до конца с жизни, но с перерывом, причем об этом перерыве 40 лет спустя все студенты Мехмата знали; кстати, согласно рыбе к этой статье, написанной Бари [449], не до конца жизни).

Все бесчисленные математические статьи о Лузине следовали этому стилю….

Но картина еще более забавна. Ни один из перечисленных выше текстов (которые, кстати, не все написаны про-лузинцами) не содержит ни упоминания, ни намека на формально самую высокую социальную позицию Лузина – а именно его должность главного математика Советского Союза в 1935-1936 годах. Объяснение событий 1936 года должно одновременно объяснять эту странность…

Но я чуть-чуть погрешил против истины. Дело в том, что была еще серия статей Люстерника [349]–[352] <<Молодость Московской математической школы>> (1967-1970), объемом 113 стр. И в ней между делом говорится:

Правда, как это иногда бывает, по мере сужения его [Лузина] роли в реальном руководстве увеличивалась его роль в официальном руководстве математикой и ее представительстве: в период Лузитании он не входил в узкий президиум Математического общества, в период распада Лузитании он был вице-президентом Общества, в первой половине 30-х годов, в период своей возросшей изоляции, он был председателем математической группы Академии наук. Но одно для него не могло заменить другого. В самом деле, все помнят Лузитанию, но кто помнит, какие посты занимал Лузин?

Разумеется, Люстерник лукавил. Во-первых, 35-36 годы, это не <<первая половина 30х>>. И он-то очень хорошо помнил, <<какие посты занимал Лузин>>. И помнили это все математики, которым в 1936 году было за двадцать, а таких 30 лет спустя было еще много. Собственно, Люстерник, предлагает о Лузинском царстве 1935-36гг не вспоминать…. И вся про-лузинская литература, начиная с 1951 года, следовала этой идее…

2.11. Беседы с Меньшовым, 1975. По инициативе Петровского в МГУ с 1966г. записывались фонограммы воспоминаний известных ученых о первой трети XX века. Работали над этим В. Д. Дувакин, а потом В. Ф. Трейдер. Опубликованы они были много позже, в частности, записи Александрова, Б. В. Гнеденко, Б. Н. Делоне, Люстерника, Меньшова, О. А. Олейник, Л. И. Седова, А. П. Юшкевича появились в 2005г. [272].

Меньшов, конечно, рассказывал о своем знакомстве с Лузиным, о сотоварищах по Лузитании…

В. Д.[Виктор Дувакин]: Да. Лузина уж давайте сегодня начинать не будем, это большая тема, а вот мы так сейчас…

Д. М.: Да. О Лузине я бы так сказал — я бы стал рассказывать о Лузине с периода с 14-го года по 30-й год….

[следующая беседа]

В. Д.: Может, и о 30-х годах расскажете?

Д. М.: Нет, это мне не хотелось бы. Лузин тут отошел, у него были неприятности, и с математиками некоторыми. Это не для записи я говорю. Вы это записываете?

В. Д.: Сейчас я ваши слова записал, да.

Д. М.: Нет, вот последние?

В. Д.: Да.

Д. М.: Лучше сотрите их. (Перерыв в записи.)

2.12. Последние очевидцы. Вот даты смерти последних участников событий:

Ляпунов 1973

Новиков 1974

Л. Келдыш – 1976

М. Келдыш - 1978

Лаврентьев - 1980

Люстерник - 1981

Александров -1982

Виноградов - 1983

Колмогоров - 1987

Меньшов - 1988

Понтрягин – 1988

Соболев 03.01.1989

На момент смерти Соболева в математической литературе⁴⁸⁴⁸ 48 В нематематической литературе было упоминание в Письмах В.И. Вернадского А.Е. Ферсману, опубликованных в 1985г. о конфликте 1936 года был опубликован лишь один абзац в воспоминаниях Понтрягина [394] в 1978 году. Звучал он так:

Но 1936 г. отмечен для меня и другим важным событием. К этому времени трения в отношениях с моим учителем П. С. Александровым привели к тому, что я открыто взбунтовался против него. В то время Н. Н. Лузин подвергся резкой критике со стороны математической общественности. И мой бунт против П. С. Александрова выразился в том, что, выступая на обширном собрании математиков против Н. Н. Лузина, я в довольно резкой форме указал на некоторые недостатки в действиях П. С. Александрова. После моего выступления Павел Сергеевич подсел ко мне и поблагодарил меня за правильную критику в его адрес….

Два мои выступления: первое в 1936 г. с критикой Н. Н. Лузина и попутно П. С. Александрова и второе в 1939 г., направленное против решения партгруппы Московского математического общества, оба тщательно подготовленные и довольно резкие, быть может, даже агрессивные, были первыми проявлениями моего боевого духа в борьбе за правое дело.

Кроме известных нам участников столкновения, в 1989 году оставались еще очевидцы. В принципе, их было не так уж мало, но не все они писали воспоминания. Четверых мы упомянем.

В. А. Ефремович 1903 -1989

А. П. Юшкевич 1906-1993

Б. В. Гнеденко 1912-1995

С. М. Никольский 1905-2012

Что касается <<разделительной линии>>, то (если не считать ухода из жизни многих участников событий), то в 1974 году она оставалась в принципе той же, что и в 1951 году – три статьи в Успехах написаны все теми же лицами, Ларентьевым, Л. Келдыш и П. И. Кузнецовым. Но дальше картина начала меняться.

По-видимому, тогда же Александров задумался над тем, что после его смерти подробности 1936 года всплывут на поверхность. В 1974 году в статье в <<Науке и Жизни>> [62] он вспоминает Лузина⁴⁹⁴⁹ 49 Статья не об этом. Она малоизвестна и, по-моему, интересна., а 1977 он году он публикует [63], [64] восторженный рассказ о Лузитании. В воспоминаниях [65], [66] он (тщательно избегая деталей) пишет о своем конфликте с Лузиным (см. ниже п.8).

Последние видимые отсветы конфликта относятся к 1980-1983году. Об этом и о том, как Колмогоров в 1983 году объявил мир, будет сказано в конце данных записок.

3.1. CV Лузина до 1930 года.

9 декабря (27 ноября) 1883 г – дата рождения;

1893-1901 - учился в гимназии в Томске (один год в Иркутске);

1901 – поступил на Физмат Московского университета;

ноябрь или первые числа декабря 1905 – вторая половина лета 1906 – поездка в Париж;

1907 женился на Н. М. Малыгиной;

1909 сдал магистерские экзамены;

1910 становится приват-доцентом;

осень 1910-1912 работает в Гёттингене;

1911 – публикует первую работу;

1912 – публикует <<теорему Лузина>>;

1913 – май(?) 1914 - работает в Париже;

С осени 1914 преподает в МГУ в звании приват-доцента;

В 1915 - готовит диссертацию <<Интеграл и Тригонометрический ряд>>. Отпечатана в типографии в 1915г. и опубликована как статья в <<Математическом Сборнике>> в 1916 году (242с);

27.04.1916 защищает диссертацию. Совет присуждает ему степень доктора, минуя степень магистра;

1917 ? – декабрь 1930 – профессор Московского Университета;

1918, октябрь – осень 1920. Лузин работает в Иваново-Вознесенском политехническом институте;

1919, март-октябрь, - и.о. декана физико-математического факультета МГУ⁵⁰⁵⁰ 50 Известно, что тогдашний декан Физмата М. М. Новиков в марте был избран ректором. Лузин упоминается в качестве и.о.декана, 15 октября 1919г. новым деканом был избран А. Н. Реформатский, [191].;

1920-1925 - профессор Лесотехнического института [411];

август 1925-июль 1926 - командировка от Наркомпроса за границу;

январь 1927 - избран член-корреспондентом АН СССР;

май 1927 - командировка от Наркомпроса за границу;

1.07.1928г. по 1.09.1930г. командировка от Наркомпроса за границу⁵¹⁵¹ 51 Из Академической стенограммы:
ГОРБУНОВ. У меня такие данные: 1905—1906 год — в Париже. 1910—1912 год — три года в Германии, частично в Англии. 1912—1914 — три года в Париже. 1925—1926 год — 9 месяцев в Париже. 1926—1927 год — 5 месяцев в Париже. 1928—1929 год - два года в Париже. Вот только такие данные имеются.;

1928 – вице-президент Международного математического конгресса в Болонье;

1929, январь. Избран в действительные члены Академии наук СССР, сначала по кафедре философии, а затем по кафедре математики;

с 1929 – cотрудник Физико-математического института им. В. А. Стеклова АН СССР, Ленинград;

1930 – во Франции выходит монография Лузина <<Лекции об аналитических множествах и их приложениях>>;

В сентябре (?) 1930 года возвращается в Москву

с 20.11.1930 - устраивается на работу в ЦАГИ;

16.12.1930 - уход из МГУ (по собственному желанию).

3.2. Ранняя биография Лузина. Лузин о себе [390]:

Томск стоит на реке Томь. За рекой - медвежьи берлоги. Я учился в <<классической гимназии>>. У моих сверстников был культ физической силы; вполне понятно почему: близость столь сильных зверей, как медведи, и рассказы о них заставляли видеть в физической силе высшее благо.

Я был физически слабым (хотя и нормальным) и робким. Товарищи хотели меня приохотить к их интересам и злоупотребляя своею силою, достигали обратного… Был в Томске единственный книжный магазин, в который тогдашняя <<Европейская Россия>> пересылала всякую ненужную литературу: была полная мешанина, разбираться к которой я быстро приохотился. Я был единственным ребенком своих родителей. Отец – торговый служащий. Оба они были полуобразованы, но все читать и писать могли. Понимая мое отчуждение от товарищей, они предоставляли мне полную свободу действий внутри меня самого. За эту свободу – вечное им спасибо! Я рос <<сам из себя>>, и моя голова была полна миром фантазии. Я читал буквально все,что видел на прилавке магазина, и, конечно, ничего не понимал. Я читал Канта <<Критику чистого разума>> ранее романов Жюль Верна. Книги философские больше всего меня привлекали, потому что я их не мого понять, и я искал тайного смысла их, хотел понять его, похитить даже <<силом>>

Из биографии Лузина, составленной Голубевым и Бари [170]:

В старших классах гимназии Н. Н. Лузин читал очень много и в самых разнообразных направлениях; книги по чистой философии увлекали его, давая воображению обильную пищу. Но математику до самых последних лет гимназии Н. Н. Лузин недолюбливал и боялся, так как царившая тогда всюду система преподавания ее была построена более на механической памяти: нужно было безукоризненно заучивать наизусть формулировки теорем и в точности памятью воспроизводить доказательства, по возможности не отступая от текста книги («Геометрия» Давидова, «Алгебра» Киселева). Для Н. Н. Лузина это было трудно переносимой мукой, так как механической памятью он совершенно не обладал; по этой же причине для него были закрыты история, география и языки, требовавшие запоминания времени, места и форм. Его занятия по математике шли в гимназии хуже и хуже, так что он утратил репутацию хорошего ученика и отец вынужден был взять для него «репетитора». К счастью, это был весьма талантливый студент только что тогда открывшегося в г. Томске Политехнического института; он произвел на Н. Н. Лузина сильнейшее впечатление тем, что показал ему математику не как систему механического заучивания, а как систему рассуждений, направляемую живым воображением. С тех пор он до некоторой степени утратил неприязнь к математике, перерешал самостоятельно все имевшиеся тогда задачники по элементарной математике и, естественно, в этом отношении стал в гимназии на первое место.

Теперь цитируем Бари [449]:

Было решено сделать из него инженера……

К поступлению в инженерную школу он особенно не тяготел, но и возражений каких-нибудь с его стороны не было.

Но было одно формальное препятствие - окончил гимназию без особого блеска, не получил ни медали, которая могла бы облегчить поступление в высшую школу, ни особенно блестящих знаний, которые позволяли бы надеяться на успех в трудных конкурсных экзаменах, не привила гимназия Н. Н. и особой решимости и настойчивости, которые позволили бы ему преодолеть встретившиеся трудности. Поэтому было решено сначала поступить на Физико-математический факультет университета, окончание которого позволяло поступить без экзамена сразу на старшие курсы Политехнического института….

Осенью 1901 г. Н. Н. Лузин был зачислен студентом первого курса математического отделения физико-математического факультета Московского университета. Таким образом был сделан, как думал его отец, первый шаг к выгодной и блестящей карьере инженера; но дальше все сложилось совсем не так, как предполагали родители.

Как рассказывал сам Н. Н., первая же лекция по высшей математике решила дело….

Большее влияние оказало на Н. Н. общение с молодым, тогда только начинавшим свою многогранную преподавательскую и научную деятельность профессором Д. Ф. Егоровым, ученым чрезвычайно разносторонним и бывшим в курсе всех научных новинок. Наконец, несомненное влияние на развитие Н. Н. оказал ряд способных товарищей-студентов; вместе с ними Н. Н. организовал математический студенческий кружок, в котором с большим интересом разрабатывали вопросы, представлявшие в то время особую научную актуальность. Из участников этого кружка прежде всего необходимо отметить оригинальную и самобытную личность Флоренского ….. В то время он [Флоренский] с необычайным интересом занимался вопросами философии, пытался обосновать на каких-то соображениях Аристотеля теорию актуальных бесконечно-малых, многочисленные доклады на подобные темы и делались им в студенческом математическом кружке.

Так или иначе, наступила осень 1905 года (то есть Лузин уже четыре года проучился в Университете). Продолжаем цитировать Бари:

Университет шумел, как улей; занятия осенью 1905 года то начинались, то прекращались. Аудитории превратились в место сходок и массовой агитации….

Первые годы университетской учебы Н. Н. жил в знаменитой «Кокоревке», где он снимал номер, там же жили и его родители. Теперь он, увлеченный бурным потоком общественного подъема, тоже пытается принимать какое-то участие в революционном движении. Проживание при таких условиях у всех на виду, в большой гостинице, было явно нецелесообразным и по рекомендации кого-то из товарищей (В. А. Костицына⁵²⁵² 52 Костицын Владимир Александрович (1883—1963), естествоиспытатель, окончил Московский Физмат, работы по математике, астрономии, климатологии, геофизике, экологии (в основном, применение математических методов в этих науках). Известен также бурной биографией. Член РСДРП, в 1904г. получил шашкой в голову при разгоне демонстрации, участник Декабрьского восстания 1905г. в Москве и боев на Пресне. Арестовывался в 1907-1908 году, исключен из МГУ, учился в Сорбонне. В 1917 году - заместитель комиссара Юга-Западного фронта. По некоторым утверждениям, арестовывал Деникина. По минимуму, Деникина конвоировал. Из воспоминаний Грей, дочери Деникина,
В конце митинга, около 5 часов вечера, два человека вошли в камеру Деникина: Костицын, помощник Иорданского, и капитан Бетлинг, командующий батальоном юнкеров, назначенный охранять заключенных… Честный Костицын, в отличие от Иорданского, не был по природе своей кровожаден…
(обрываю на полуслове, Деникин тоже об этом рассказывает).
В бумаге, утвержденной Политбюро от 23 марта 1928г. (где обсуждается предстоявшая операция по советизации АН СССР), предлагается выяснить возможность включения Костицына в список лиц, которых было бы желательно внедрить в АН [137]. Однако в 1928-29гг. он эмигрировал. Упоминается его сотрудничество с Вольтерра (Vito Volterra). Утверждается, что в 1940 г. писал обращение о возврате в СССР. В 1941-1942гг находился в немецком концлагере. Участвовал во французском подполье. После Войны получил советский загранпаспорт, но на родину не вернулся. В СССР в 1984 году была издана его книга ¡¡Эволюция атмосферы, биосферы и климата¿¿. От него остались интересные воспоминания, которые после его смерти были переданы в Советское посольство, а оттуда – в Институт марксизма-ленинизма. По-видимому, до сих пор они полностью не опубликованы, отрывок есть в [569].. - Авт. рук.) Н. Н. снимает комнату на Арбате, в семье вдовье врача Малыгина. Семья состояла из старушки-вдовы Малыгиной и ее незамужней дочери, Надежды Михайловны. Дом был тихий, внимание полиции не привлекал и в бурные дни октября 1905 г. перед появлением знаменитого виттевского манифеста «17 октября» в комнате Н. Н. не только ночевали нелегальные лица, но под его кроватью был даже склад бомб…

Все это время Н. Н. не прерывал занятий под руководством Д. Ф. Егорова, и при создавшейся обстановке Д.Ф.Егоров посоветовал Н. Н., чтобы не терять времени⁵³⁵³ 53 Можно допустить и иную причину, учитывая увлеченность нашего героя ¡¡бурным общественным подъёмом¿¿…, уехать за границу и учиться во время перерыва в университетских занятиях в одном из заграничных университетов. Намечены были или Гёттинген, или Париж, как наиболее крупные математические центры. Д. Ф. Егорову удалось найти другого студента, который бывал за границей и немного владел разговорным языком, французским и немецким [В. В.Голубев], и в первых числах декабря, перед самым вооруженным восстанием в Москве, Н. Н. со своим спутником уехали в Париж.

Теперь цитируем записи Голубева [169], <<Тетрадь Омега>>, 1942:

Я помню, когда Лузин и я собирались в конце 1905 года ехать за границу, то мы зашли перед отъездом к Егорову. В разговоре Лузин попросил у Егорова указаний, что читать по философии. Я тоже попросил таких указаний и по наивности предупредил Егорова, что я материалист. Не помню, что мне указал Егоров, кажется, ничего не указал, но помню, что он поморщился. Как я узнал много позднее, Егоров не только был свободомыслящим, разносторонним человеком, как я себе представлял профессоров, а человеком верующим, что было неплохо, и сверх того, до известной степени сектантом, что уже было много хуже.

Я вспоминаю вечера, когда мы с Лузиным жили в Париже. Когда к нам в пансион переселился мой товарищ по гимназии, Всеволод Вячеславович Елагин, то почти каждый вечер происходило одно и то же. Часов в 10, когда мы с Лузиным кончали пить вечерний чай, являлся Елагин и начинался бесконечный спор на религиозные темы. Лузин доказывал существование Бога, бессмертие души и т. д., а Елагин доказывал, что нет ни Бога, ни души. Я обычно не вмешивался в спор, только от времени до времени иронизировал и подливал масла в огонь, когда спор начинал затихать.

Снова Бари:

В Париже Н. Н. пробыл до конца летнего семестра 1906 года, и все эти полгода пребывания за границей пройти в упорной и систематической работе. Лекций он слушал немного. Слушал Бореля в Сорбонне, который читал теорию целых функций; так же слушал знаменитого Пуанкаре, он читал разложение в ряды пертурбационных функций небесной механики; кроме того, в College de France слушал Адамара, который читал теорию распространения волн. Иногда ходил на лекции Дарбу по теории поверхностей. Но он упорнейшим образом работал над изучением математической литературы в библиотеке Св. Женевъевы. Упорному изучению научных вопросов посвящалось буквально все время. Над размышлениями над научными вопросами просиживал целые ночи; часто поздно восходящее зимнее солнце заставало его еще за работой….

Н. Н. вернулся в Россию во второй половине лета 1906 года.

Теперь Голубев и Бари:

… В конце того же года он сдал государственный экзамен и был оставлен Д. Ф. Егоровым при университете «для приготовления к профессорскому званию». В 1907 г. Н. Н. Лузин женился на Надежде Михайловне Малыгиной. За время обучения в университете Н. Н. Лузиным было прочитано и изучено много труднейших и глубоких трактатов по самым различным областям математики, так что он был хорошо подготовлен к магистерским экзаменам еще на студенческой скамье. «Время же оставления при университете он употребил на слушание лекций на медицинском факультете, куда намеревался поступить, чтобы впоследствии идти в народ, но потом был вынужден оставить этот план, так как работа в анатомическом театре оказалась ему не по силам. Тогда он перешел к слушанию лекций на философском отделении историко-филологического факультета, который через год оставил, потому что лекции по философии не давали указания на возможность творчества».

Егоров Лузину 21 июня 1907, [247]:

…Я очень о Вас беспокоюсь и страшно жалею, что не удалось повидать Вас и поговорить с Вами. В письме всего не скажешь, да к тому же я слишком мало знаю о о причинах Вашего угнетенного состояния духа. Так бы хотелось по мере сил помочь Вам и внушить хоть немного бодрости и более спокойного отношения ко всему окружающему. Помните, что у Вас вся жизнь впереди, что Вам ни в коем случае не приходится отчаиваться: все еще можете вернуть, и изменить и наверстать. Если Вам временно показалось, что наука ничего Вам не дает, то это, во-первых, ошибка, а во-вторых, перед Вами открыта вся жизнь, которая слагается из научного труда и многого другого.

Надеюсь, что Вы успокоитесь и что в скором времени я Вас увижу; тогда подробнее поговорим.

Снова Бари:

… В то время курс в Университете был четырехгодичным и, следовательно, ему нужно было окончить Университет в 1905 году, но один год пропал из-за перерыва занятий. Между тем обстоятельства складывались так, что тянуть с окончанием курса было нельзя: Н. Н. существовал на средства родителей, а родители быстро дряхлели, да и торговые дела отца из-за революционных событий находились в самом плачевном состоянии. Поэтому первой заботой Н. Н. по возвращении из-за границы было сдать государственный экзамен и получить соответствующие права. Экзамен был благополучно сдан в течение 1906-1907 года и Н. Н. был оставлен, по обычаю того времени, на два года «для приготовления к профессорскому званию». Это несколько упрочило его материальное положение, так как оставленные при Университете получали в течение двух лет по 600 рублей в год казенной стипендии. Для Н. Н. это было весьма существенно….

К этому времени относятся попытки обеспечить себя преподаванием математики в средней школе. Н.Н. взял уроки математики в старших классах частной гимназии Флерова, которая помещалась в переулке около Никитского бульвара, но из этого ничего не вышло. Опыта преподавания у него никакого не было, дисциплину поддерживать в классе не умел и, несмотря на то, что отдельные интересующиеся математикой учащиеся очень ценили уроки Н. Н., подавляющее большинство были избалованные и плохо дисциплинированные дети зажиточных родителей, которые на уроках Н. Н. «ходили па головах»….Н. Н. пришлось отказаться от преподавания в средней школе….

К 1909 году Н. Н. сдал так называемые магистерские экзамены, получил существовавшее тогда звание «магистранта» и права преподавания в высшей школе по прочтении двух пробных лекций, одной по собственному выбору и второй по назначению факультета. Н. Н. прочел пробные лекции и предполагал с осени 1909 г. читать в Университете курс по теории функций действительного переменного, но оказалось, что такой курс уже был объявлен С. С. Бюшгенсом, который держал экзамены одновременно с Н. Н. Тогда по совету Б. К. Млодзеевского Н. Н. объявил курс по теории интегральных уравнений. Читать этот курс Н. Н. не пришлось, так как Н. Н. как раз в это время получил от факультета заграничную командировку для усовершенствования в математических науках в Гёттинген и Париж.

Так или иначе, осень 1910 года, Лузину почти 27 лет, у него ни одной опубликованной работы, и у нас никаких сведений, о том, что у него было что-то неопубликованное.

3.3. Московская математика начала XX века. Люди, учившиеся математике в Московском университете начала XX века обычно (хотя и не всегда⁵⁴⁵⁴ 54 Некоторые из них в20-30е годы были предметом поливания грязью со стороны передовых кругов, в особенности Некрасов и Бугаев. И тот, и другой много и реакционно философствовали. Не знаю как Бугаев, а Некрасов был крупный математик, и в этом качестве поношения он точно не заслужил. Впрочем, передовым кругам всегда видней.) тепло вспоминали своих профессоров, среди них

Андреев Константин Алексеевич (1848-1921)

Бугаев Николай Васильевич (1837—1903)

Власов Алексей Константинович (1868—1922)

Егоров Дмитрий Федорович (1869-1931)

Жегалкин Иван Иванович (1869-1947)

Жуковский Николай Егорович (1847-1921)

Лахтин Леонид Кузьмич (1863-1927)

Млодзеевский Болеслав Корнелиевич (1858-1923)

Некрасов Павел Алексеевич (1853—1924)

Чаплыгин Сергей Алексеевич (1869-1942)

Если же мы будем вспоминать математиков и их математические результаты, то вспомним Егорова и его теорему из учебников анализа (действительного или функционального): для любой сходящейся п.в. последовательности измеримых функций на отрезке найдется множество сколь угодно малой меры, на дополнении которого последовательность сходится равномерно⁵⁵⁵⁵ 55 Об ее истории, см. недавнюю статью В. И. Богачёва [96], см. также [95].. Интересно, что Егоров занимался, в основном, дифференциальной геометрией, а вспомним мы именно теорему из ТФДП (по ТФДП у Егорова была еще одна заметка). Понятно, что люди из России должны помнить Жуковского и Чаплыгина, которые вообще-то были сильными математиками, но прославились они не как математики, а как аэродинамики, организаторы ЦАГИ и отцы-основатели аэрокосмической промышленности СССР.

А если вспоминать знаменитых русских математиков начала XX века, то окажется, что все они, кроме Егорова, жили не в Москве. Процитируем Александрова [70].

При всех отдельных достижениях Московской математической школы второй половины прошлого [XIX] века можно с достаточной уверенностью сказать, что научные результаты московских математиков того времени были ниже их творческих возможностей. В математической жизни Европы Москва прошлого века занимала провинциальное положение.

И еще раз Александров, [67]:

Геометрическая школа была первой серьезной математической школой, возникшей в Москве. Ее работы были тесно связаны с работами по классической теории уравнений в частных производных в духе методов, развивавшихся во Франции, начиная с Коши и кончая Дарбу. Вся эта область широко разрабатывалась в Московском университете (в частности, Д. Ф. Егоровым и С. А. Чаплыгиным). Но в полном смысле слова на мировое математическое поприще Московское математическое общество и вместе с ним вообще московские математики вышли уже в десятых годах текущего столетия, незадолго до первой мировой войны, трудами Д. Ф. Егорова (1869—1931) и Н. Н. Лузина (1883—1950), положивших начало московской школе теории множеств и теории функций (сначала действительного, а потом и комплексного переменного).

3.4. Петербургская школа начала XX века. Эта школа доминировала в России и к ней, например, относились такие знаменитости как А. А. Марков-старший, А. М. Ляпунов, А. Н. Коркин, Н. Я. Сонин, Г. Ф. Вороной. Картина однако была не столь уж однозначной. Приведем несколько примеров.

В самом конце 1890х Ф. Э. Молин [598], [599] искал место работы в российских университетах. У него были на руках письма поддержки от разных известных европейских людей, например, от Фробениуса (Ferdinand Georg Frobenius). Попытки, однако, оказывались неудачными. Опубликовано одно заключение конкурсной комиссии, куда входили А. М. Ляпунов, В. А. Стеклов, М. Ф. Ковальский и (с совещательным голосом) Л. Струве.

К сожалению, комиссия не могла составить себе самостоятельного суждения о степени оригинальности и научного значения работ г. Молина, так как работы… относятся к области, с которой, как стоящей в стороне от важнейших научных дисциплин, члены комиссии знакомы лишь поверхностно.. Теория высших комплексных чисел представляет весьма; сложное и искусственное построение, вызванное известным стремлением к обобщению понятия о числе, не оправданному насущными потребностями….

Понятно, что отклонение заявок - дело обычное, как и обычна проявляемая при этом несправедливость. Но здесь интересна формулировка, и то, к чему она относится. <<Гиперкомплексные системы>> – это на современном языке ассоциативные алгебры. Результаты Молина были (в частности) такие

– любая конечномерная алгебра есть полупрямое произведение полупростой алгебры на радикал, а любая полупростая алгебра есть прямая сумма матричных алгебр.

— соотношения ортогональности для матричных элементов представлений конечных групп,

— групповая алгебра конечной группы разлагается в прямую сумму матричных алгебр.

Cейчас это частично или полностью читается в университетских курсах алгебры, и входит в общие учебники алгебры (возможно, что и понятие фактор-алгебры пошло от Молина)⁵⁶⁵⁶ 56 Кстати, заявка в Харьков была на место астронома, а Молин по образованию был астроном, его первые две работы были посвящены движению комет..

Конечно, современному читателю, в связи с вышесказанным, приходят на пямять фамилии Веддербарна и Фробениуса. Но они о работах Молина (Theodor Molien) знали и на них ссылались. Веддербарн (Joseph Wedderburn) дальше обобщал теорему Молина на произвольные поля, а Фробениус параллельно c Молиным занимался теорией представлений. Собственно, Молин – один основателей теории представлений наряду с Фробениусом и Бернсайдом.

В итоге он в 1900г. нашел место профессора в Томском университете и в дальнейшем поднимал науку в Сибири (в нашей повести он еще появится).

Теперь цитируем статью Лаврентьева о Лузине:

В книге [в диссертации Лузина, которая была книгой, и по размерам, и по сути] ставились задачи с наброском доказательств, в этих случаях попадались такие фразы: «мне кажется», «я уверен».

Этот стиль не вписывался в классические традиции математических работ; ленинградцы не признали монографию Н. Н. Лузина существенным вкладом в науку. Академик В. А. Стеклов при чтении монографии Н. Н. Лузина делал на полях много иронических замечаний: «ему кажется, а мне не кажется», «гёттингенская болтовня» и т. п.

А вот из письма петербургского академика В. Я. Успенского А. Н. Крылову 1926:

Относительно Лузина я знаю, что он хороший специалист в своей области (теория множеств и связанная с нею канторовско-лебеговская дребедень), блестящий npoфeccop, создавший в Москве школу своих учеников и своим влиянием упразднивший настоящую математику в Москве…Лично я Лузина почти не знаю и потому, если я позволяю себе высказываться неодобрительно о его направлении, то только потому, что чувствую к этому направлению глубокое омерзение и твёрдо уверен, что мода на это скоро пройдёт.

Успенский был прекрасный математик, в статье [457] 1921г., он вывел формулу для асимптотики числа разбиений⁵⁷⁵⁷ 57 Напомним, что для натурального $n$ величина $p(n)$ определяется как число представлений $n$ в виде суммы $n=k_{1}+\dots+k_{m}$, где $k_{1}\geqslant\dots\geqslant k_{m}$.,

Эта замечательная формула была опубликована чуть раньше Харди и Рамануджаном [Godfrey H. Hardy, Srinivasa Ramanujan], [186], 1918, но у них там гражданской войны не было).

Работал Успенский в теории чисел и теории вероятностей⁵⁸⁵⁸ 58 Из воспоминаний Б. А. Розенфельда [406]:
Много рассказывал мне Борис Николаевич [Делоне] о своем друге Якове Викторовиче Успенском (1883—1947), ленинградском математике, академике, который во время одной из поездок за границу женился, привез жену в Ленинград и, так как ленинградская жизнь ей не понравилась, уехал с ней снова за границу.
Уехав, Успенский сложил с себя должность академика, на освободившееся место с кафедры философии был переведен Лузин.. Шел 1926 год, задним числом видно, что Хинчин, занимавшийся вслед за Лузиным <<дребеденью>>, тогда уже заслужил титул классика теории вероятностей. Да и Колмогоров уже подтягивался… Впрочем, на Крылова призывы Успенского не повлияли.

Это можно было бы продолжать. А. П. Юшкевич, рассказывая о русской математике конца XIX – начала XX века [478], сообщает (и это хорошо аргументирует)

Прежде всего началось усвоение новых идей и направлений, главным образом, в периферийных университетах.

Вот Московский университет и был лучшим <<периферийным университетом>>.

3.5. Москва и новые веяния. Снова цитируем Александрова [58]:

Преподавание математических наук в Московском университете в конце прошлого века не было лишено черт провинциализма. С этими-то традициями и Б. К. Млодзеевский и Д. Ф. Егоров повели решительную борьбу. Они, а также И. И. Жегалкин (1869—1947) впервые стали читать курсы лекций, посвященные новым областям математики, а старые области науки излагать в соответствии с ее действительным состоянием в то время. Так, первое вполне современное изложение вариационного исчисления, а в значительной степени и дифференциальных уравнений принадлежит Д. Ф. Егорову (первые годы XX века). Первый курс по теории функций действительного переменного был прочитан Б. К. Млодзеевским (1901). Б. К. Млодзеевскому и Д. Ф. Егорову принадлежит огромная заслуга введения в университетское преподавание научных семинаров. Это нововведение оказалось в высшей степени удачным: семинары, как известно, стали в настоящее время основной формой научного воспитания студентов старших курсов и аспирантов. Пишущий эти строки, еще будучи студентом второго семестра, участвовал в семинаре Д. Ф. Егорова (1914), темой которого были «бесконечные последовательности». В том же семинаре участвовали А. Я. Хинчин, Д. Е. Меньшов и др. Участники этого семинара получили первое соприкосновение с настоящей живой математической наукой — впечатление, которое уже не может никогда изгладиться!

Стоит иметь в виду, что этот автор этого отрывка впоследствии поссорился с Лузиным. А в 1914-1915 годах он (так же как Хинчин и Меньшов) находился под влиянием Лузина…

Теперь цитата из Бари [449]:

Среди… преподавателей [университета] появился ряд молодых энергичных и талантливых ученых, приват-доцентов и молодых профессоров, как С. А. Чаплыгин, И. И. Жегалкин, А. П. Поляков и другие. А вместе с тем коренным образом изменился и характер преподавания. Если до 1905 года объем преподавания определялся в основном выполнением обычных министерских программ, то теперь ведущая роль все более и более стала переходить в чтение факультативных, необязательных для студентов курсов, относящихся к современным, актуальным вопросам науки, в которых лекторы ставили своей задачей вовлечь учащихся в решение вопросов, стоящих в то время перед наукой… Механический кабинет … Н. Е. Жуковского, все более и более превращался в эти годы в исследовательскую лабораторию, где велась напряженная разработка самых актуальных задач теоретической и прикладной механики, гидромеханики и авиации…

3.6. Жегалкин. Процитируем воспоминания Н. М. Бескина⁵⁹⁵⁹ 59 Бескин Николай Михайлович, деятель школьного математического образования, автор задачников и методических пособий, см. Математика в школе, 1965, 1. (который поступил на Физмат МГУ в 1921 году) о Лузине, опубликованные в Математике в школе [91], 1983:

…(напомню, что Лузин считал своими учителями Д. Ф. Егорова, Ивана Ивановича Жегалкина и Жюля Таннери)…

Забавно, что сентенция, брошенная между делом как общеизвестная, в прочей литературе о Лузине отсутствует. Но прислушаться к ней стоит.

Известно (и об этом много написано ниже) Лузин придавал огромное значение технологиям образования. Его иногда поругивали за неправильность поведения как препода (но чаще этим поведением восхищались), и много честили как автора учебников, написанных <<не по правилам>>. Однако его эффективность в обеих этих ипостасях очевидна. Что касается упомянутых героев, то:

Jules Tannery (1848-1910) – французский математик, больше известный как деятель образования и реформатор образования. Лузин писал о нем в замечательном предисловии к учебнику мат.анализа Жегалкина и Слудской [320] (оно цитируется нами ниже в п. 18), там же Лузин высказывает солидарность с педагогическими методами Жегалкина.

Жегалкин (1869-1947) в 1902 году становится приват-доцентом Московского Университета. В 1907 публикует книгу <<Трансфинитные числа>> (340с) с весьма продвинутым изложением этого предмета. Очевидно, вместе с этой книгой канторовская теория множеств (теория ординалов и кардиналов, которые, сейчас среди среди работающих математиков не очень популярны) становится известной в Москве. Ясно и то, что дальше многочисленные московские математики относились к трансфинитным числам как к чему-то привычному и обыденному. В любом случае, Лузин имел возможность еще в Москве познакомиться с продвинутой теорией множеств в качественном изложении. В 20х годах Жегалкин публикует в <<Математическом сборнике>> несколько статей по математической логике, а в 1930м или в самом начале тридцатых начинает вести в Московском университете семинар по логике. Он также был автором нескольких учебников и задачников по анализу. Когда в конце 1946 года был высочайший указ о введении предмета <<Логика>> в школах, Жегалкин начал писать школьный учебник (см. [259], статья С. А. Яновской), который остался незавершенным.

3.7. Московское математическое общество и Егоров. Советская власть не любила организаций граждан, с нелегальными организациями она обходилась решительно, а легальных было немного. Среди них, однако были различные профессиональные общества. Московское математическое общество в течение досоветского и всего советского периода играло большую положительную роль, каковая почему-то начала постепенно рассеиваться с концом Советской власти.

В 1905-1921 году президентом Общества был Жуковский, он умер, не пережив смерти от туберкулёза своей единственной дочери.

Новым президентом стал Млодзеевский. С этим избранием был связан первый известный нам конфликт с участием Лузина (по-видимому, он был заметным событием, поскольку о нем говорят несколько независимых источников, [449], [276], [67]). Лузин хотел провести в президенты Егорова, тот, по-видимому, сам отказался. Лузин некоторое время был в оппозиции, потом стороны помирились. Как будто ничего особенного, все-таки не было.

Млодзеевский также стал первым директором основанного (по инициативе О. Ю. Шмидта) в 1921 году НИИ математики и механики при Физмате МГУ. Умер он в самом начале 1923 года.

До середины тридцатых это имя для левых было ругательным, но в статье <<Математика>> в БСЭ [240] 1938, Колмогоров, говоря о Московской геометрической школе, произносит слово <<первоклассная>> и упоминает Млодзеевского, кроме того в Энциклопедии выходит и вполне положительная статья о самом Млодзеевском. В положительном ключе о нем пишет в статье 1946 года [57] Александров, 01.12.1948 в Московском матобществе состоялось <<заседание памяти Болеслава Корнелиевича Млодзеевского в связи с 25-летием со дня его кончины>>. [29]. Это к вопросу о неоднородности тогдашних времен.

В 1923 году было избрано новое руководство Общества, Егоров - президент, Лузин – вице-президент, Привалов - секретарь. Таким оно оставалось до осени 1930 года. Тогда же Егоров становится директором НИИ математики и механики. В 1924 году его выбирают членом-корреспондентом Российской Академии наук.

В 1922 году Егоров возобновил издание Мат.Сборника. Как вспоминал Люстерник

Выход в свет выпуска журнала в 1922 г. после четырехлетнего перерыва был отмечен на заседании Математического общества как праздничное событие. Мне пришлось тогда поздравлять Математическое общество от имени студенческого математического кружка при нем⁶⁰⁶⁰ 60 Похоже, что с начала Гражданской войны и до этого момента основным советским математическим журналом были ¡¡Ученые записки Иваново-Вознесенского политехнического института¿¿..

Журнал стал принимать статьи на иностранных языках (французский, немецкий, английский), что делало журнал отчасти понятным зарубежным читателям (и тем самым увеличивало сферу распространения журнала). Кроме того, стали приниматься статьи иностранных авторов (подробнее о журнале того времени, см. [108]).

В 20е годы <<Сборник>> был единственным регулярным центральным математическим журналом в СССР, хотя были менее заметные повторяющиеся издания в Ленинграде, Казани, Харькове, Ташкенте.

Время Егорова потом долго (открыто - после Войны) вспоминали как золотой для математики век. В 20е годы в МГУ было неспокойно, Егоров как <<реакционер>> подвергался атакам революционной молодежи (о чем ниже п.10), но, так или иначе, до конца 1929 года он удерживался на посту директора Института механики и математики.

Среди учеников Егорова, кроме Лузина, известны:

Голубев Владимир Васильевич (1884-1954)

Привалов Иван Иванович (1891-1941)

Степанов Вячеслав Васильевич (1889-1950)

Петровский Иван Георгиевич (1901-1973)

Сретенский Леонид Николаевич (1902-1973) (в качестве научного руководителя указывается также Чаплыгин))

Фиников Сергей Павлович (1983-1964)

Бюшгенс Сергей Сергеевич (1882-1963) (в качестве научного руководителя указывается также Млодзеевский)

Вениаминов Владимир Николаевич (1895-1932)

Костицын Владимир Александрович 1883—1963 (?⁶¹⁶¹ 61 Упоминания о том, что Костицын – ученик Егорова, встречаются в нематематических источниках. Судя по первым публикациям Костицына, это может соответствовать истине, правда доучивался Костицын уже в Париже.)

Привалов, Степанов и Вениаминов⁶²⁶² 62 О Вениаминове известно мало. С начала 20х был начальником кафедры в Академии воздушного флота им. проф. Н. Е. Жуковского. Работал также в химико-технологическом институте. Автор нескольких работ по теории функций комплексного и вещественного переменного и по гидродинамике, а также нескольких вузовских учебников. Покончил с собой. числятся в списках Лузитании. Судя по всему, Лузин также оказал существенное влияние на Голубева, его магистерская (1916) и несостоявшаяся (по причине отмены ученых степеней) докторская диссертация (обе были переизданы в [539]), по-моему, отразили влияние ТФДП на комплексный анализ⁶³⁶³ 63 Александров [56], 1945:
Под значительным влиянием методов Лузина развивались и первые, собственно математические исследования В. В. Голубева (род. 1884), относящиеся к весьма тонким и трудным вопросам теории функций комплексного переменного.. В воспоминаниях о Лузитании Голубев не значится, потому что в 1918-30гг. он работал в Саратове.

Петровский, судя по всему, не имел прямого отношения ни к Лузину, ни к Лузитании.

Фиников и Бюшгенс – профессора Мехмата, представители классической дифференциальной геометрии в духе Егорова. Сретенский – известный механик.

Интересно, что двое из учеников Егорова, как и он сам, приобрели известность также как положительные административные деятели. Петровский – декан Мехмата 1940-44 и знаменитый ректор МГУ 1951-1973. Голубев был деканом физмата Саратовского университета (1918-19), потом ректором (1921-23), первым деканом Мехмата МГУ (1933-1934) и снова деканом (1944-1952), директором НИИ механики (1936–1941, 1942–1950), заведующим многочисленными кафедрами в разных институтах, гражданских и военных, имел чин генерала-майора инженерно-авиационной службы (1944). Внес большой вклад в постановку обучения на Мехмате.

3.8. Геометрические работы Егорова. По работам Егорова был обзор П. И. Кузнецова [269] 1975г. О Егорове очень много писали последние 25 лет, однако содержательного обсуждения его работ (кроме истории <<теоремы Егорова>> [96]) почти не было, см. интересную статью [519], к сожалению, слишком краткую. Автор ни в коей степени не берет на себя непростой труд закрыть эту брешь.

По-видимому, основной его работой Егорова по геометрии был 240-страничный мемуар (фактически книга) <<Об одном классе ортогональных систем>> [516] 1901г. Сначала он рассматривает римановы метрики на двумерных поверхностях вида

где $\omega$ – фиксированная функция. Такие римановы метрики он называет потенциальными. Понятно, что семейство кривых $x=\alpha$ ортогонально семейству кривых $y=\beta$ во всех точках. Это выполнено для всех метрик вида $f(x)dx^{2}+g(y)dy^{2}$, а класс потенциальных метрик Егоров выделяет из следующего соображения: при параллельном переносе вдоль кривых $x-y=const$ (в смысле римановой связности) касательная плоскость движется параллельно относительно системы координат. Смысл мотивировки не очень ясен (по крайней мере автору этих записок), но дальше оказывается, что такие системы обладают разнообразными интересными свойствами, что оправдывает их определение задним числом. Егоров исследует условия существования таких метрик на данной поверхности (при фиксированной римановой метрике они есть и зависят от трех функций одной переменной).

Далее Егоров вводит потенциальные поверхности в ${\mathbb{R}}^{3}$. Для этого рассматривается сетка из линий кривизны, риманова метрика записывается в этой сетке, и требуется, чтобы эта метрика была потенциальной относительно этой сетки (при подходящем выборе координат на двух ортогональных линиях кривизны). Оказывается, например, что линии кривизны потенциальной поверхности при гауссовом отображении переходят в потенциальную систему на сфере.

Далее рассматриваются потенциальные системы координат в пространстве. Оказывается, что координатные поверхности сами будут потенциальными, а любая потенциальная поверхность в ${\mathbb{R}}^{3}$ может быть реализована как координатная поверхность трехмерной координатной системы. А если, например, взять координатные линии трехмерной системы, то в любой точке их соприкасающиеся плоскости имеют общую прямую. Это свойство характеризует трехмерные потенциальные системы…

Мы примерно обрисовали объект исследования (и очень далеки от идеи излагать его содержание). Это сложная работа с нелинейными УрЧП и со странными и необычными (во всяком случае, для автора этих записок) красотами.

Результаты Егорова частично излагалась во втором издании книги Leçons sur les systèmes orthogonaux et les coordonnées curvilignes Дарбу (Gaston Darboux) [106], потенциальные системы он назвал (E)-системами (фактически Дарбу ссылается на заметки Егорова в Compt. Rendus).

По-видимому, это деятельность Егорова не имела прямых продолжений. Впрочем, в 90х годах было обнаружено, что условия плоскости потенциальной метрики $\sum_{j}\frac{\partial\omega}{\partial x_{j}}dx_{j}^{2}$ связаны с WDVV-уравнением, см. [119].

3.9. Старт Лузина. Так или иначе, в конце 1910 года Егоров отправляет Лузина в командировку в Гёттинген. Цитируем Бари:

… насколько можно судить по рассказам Н. Н., наиболее тесная связь у него была …. с молодым и весьма энергичным ученым, который только что начинал свою работу в Гёттингене, профессором Эдмундом Ландау [Edmund Landau]. С Ландау хорошо был знаком Д. Ф. Егоров, учитель Н. Н. Несомненно, Н. Н. имел от Д. Ф. Егорова рекомендации к Ландау; вероятно, в семинарах Ландау и началась работа Н. Н. и его общение с молодыми заграничными учеными, которые всегда собирались в большом количестве в Гёттингене, особенно в летние месяцы. Во всяком случае, первая печатная работа Н. Н., несомненно, носит на себе некоторое влияние Ландау….

Но уже работы, напечатанные Н.Н. в следующем 1912 году, ярко свидетельствуют об исключительной самостоятельности научного творчества Н. Н….

Лузин – Флоренскому, 06.04.1912 [112]:

Во время командировки мною предпринята работа о тригонометрических рядах Fourier, которая почти доведена до конца. Вероятно, это и будет первой диссертацией [в письме вскользь упоминается результат [301] и высказывается гипотеза о том, что ряд Фурье сходится <<кроме отдельных точек>> (это не так)]... Работа была предпринята главным образом для меня самого, так как после неудачи с Continuum problem мне просто хотелось проверить свои силы и выяснить причины неудачи (и их происхождение)⁶⁴⁶⁴ 64 Еще по крайней мере двое выдающихся математиков – героев настоящих записок – вскоре столкнулись с неудачами и внутренним кризисом при атаках на континуум-гипотезу…. Так как работа, делаемая не случайно, поверхностной аналогией и <<вдохновением>> (как я хотел это ранее), но упорным напряжением, удалась почти вся (сейчас заканчиваю) – то я получил некоторую бодрость и лучше чувствую себя (духовно). Если все доведу до конца, то дальше не буду нервничать и буду спокойно работать. Абсолютная неуверенность в себе давно уже гнела меня. Огромный недостаток было отсутствие школы и простого умения работать. В этом смысле я многому обязан немцам (Hilbert’у, Landau).

В Гёттингене случилось еще одно событие. Цитируем книгу Александрова и В. В. Немыцкого о Степанове [644]:

По окончании университета в 1912 году В. В. Степанова и И. И. Привалова оставляют при университете, т. е., употребляя современную терминологию, они поступают в аспирантуру и вскоре направляются в научную командировку в Гёттинген. Там они слушают лекции знаменитого математика Д. Гильберта, а также и другого немецкого профессора Э. Ландау, о которых. Вячеслав Васильевич впоследствии много вспоминал…

В Гёттингене происходит знакомство В. В. Степанова и И. И. Привалова с Н. Н. Лузиным, представлявшим собой в то время самую яркую восходящую звезду на небосклоне московской, да и не только московской математики….

Первая самостоятельная математическая работа В. В. Степанова «К принципу Дюбуа-Реймона в теории роста функций» была сделана им в 1915 году и опубликована в Математическом сборнике. В этой работе была решена задача, которую поставил перед В. В. Степановым Н. Н. Лузин….

Любопытно, что Привалов и Степанов, надо думать знакомые с Лузиным ранее, попадают в сферу его влияния в Гёттингене.

Снова Бари:

За два года заграничной командировки им была проделана, огромная работа и между прочим было напечатано восемь научных работ в лучших русских и заграничных научных журналах….

Отчет Н. Н. о заграничной командировке, пересланный в Министерство народного просвещения профессором Д. Ф. Егоровым, вызвал высокую оценку; ученый комитет Министерства постановил признать занятия Н. Н. во время заграничной командировки успешными, отчет о них вполне удовлетворительным и признал желательным продолжить заграничную командировку еще на один год с той же стипендией (2000 руб. в год), что 22 июня и было утверждено министром….

Этот дополнительный год заграничной командировки Н. Н. провел в Париже. Здесь он систематически работал в семинаре Адамара, завел личное знакомство с крупнейшими математиками, в особенности с молодежью (Пикар, Адамар, Борель, Лебег, Данжуа [Charles Picard, Jacques Hadamard, Émile Borel, Henri Lebesgue] и ряд других) и полностью проникся идеями французской математической школы, в особенности духом неподражаемого изящества, легкости формы изложения, блеска лекций, которые отличали французскую математическую науку.

Бари – источник пролузинский, ее можно было бы заподозрить в излишней патетичности, но все это согласуется с другими данными (можно лишь усомниться в <<молодости>> части упомянутых французов). Во время Первой Мировой Войны Лузин будет переправлять в Comptes Rendus академику Адамару (статьи в Comptes Rendus представлялись академиками) заметки никому не известных молодых людей из Москвы. В заметках обычно не помещаются полные доказательства. Понятно, что их публикация зависела во многом от честного слова Лузина. В 1936 году Лебег и Данжуа решительно окажутся на лузинской стороне, а советские математики поимеют проблемы с публикациями во Франции.

3.10. Первые работы. О работах по ТФДП, см., например, [85]-[86], [452]). Мы лишь упомянем три работы Лузина этого периода.

Первой публикацией [300], 1911, был пример аналитической функции $F(z)=\sum с_{k}z^{k}$, у которой коэффициенты Тейлора стремятся к нулю, а ряд Тейлора расходится во всех точках окружности $|z|=1$. Это было в теме тогдашних дискуссий теории функций, и предполагалось, что наоборот, должна быть сходимость почти всюду.

Контрпример строился примерно так. Рассмотрим сумму

Вблизи точки $z=1$ выражение $|T_{n}(z)|$ близко к $n+1$, возьмем маленький интервал $\varphi\in(-\varepsilon,\varepsilon)$, где $|T_{n}(z)|>n$. Далее возьмем сумму

В любой точке окружности хотя бы одно суммы $S_{n}$ будет по модулю больше $n$. Теперь выпишем сам ряд:

где $a_{n}$ – последовательность, стремящаяся к нулю, причем $a_{n}>1/n$, а последовательность натуральных чисел $r_{n}$ растет достаточно быстро, так, что при $p>q$ любой показатель степени при слагаемом $z^{j}$ в $S_{p}$ будет больше любого такого показателя для $S_{q}$. В частности, при раскрытии всех скобок и получении ряда $\sum c_{k}z^{k}$ ни разу не случится приведения подобных членов. Выражения, стоящие выше в квадратных скобках, имеют вид $\sum_{k=N}^{M}c_{k}z^{k}$, и по построению эти выражения не стремятся к нулю… Контрпример вышел весьма изысканный.

Вторая работа, 1912, содержала <<теорему Лузина>> [301], которая вскоре вошла в учебники: для любой измеримой функции $f$ на отрезке и любого сколь угодно малого $\varepsilon>0$ существует непрерывная функция $g(x)$, такая, что $f(x)\neq g(x)$ на множестве $C$ меры $\geqslant\varepsilon$. Множество $C$ можно выбрать совершенным. Лузин сам же немедленно начал применять эту теорему.

В том же 1912 году Лузин показывает, что у любой конечной п.в. измеримой функции $f(z)$ есть первообразная, то есть непрерывная функция $F(x)$ такая, что $F^{\prime}(x)=f(x)$ п.в.⁶⁵⁶⁵ 65 Сравнительно недавно был обнаружен многомерный аналог этой теоремы (Moonens, Pfejfer, 2008):
Пусть $U$ – область в ${\mathbb{R}}^{n}$ и $F:U\to R^{n}$ – измеримое по Лебегу отображение. Тогда найдется такое непрерывное отображение $G:U\to{\mathbb{R}}^{n}$, что $G$ почти всюду в $U$ дифференцируемо и его градиент совпадает с $F$ почти всюду в $U$.

Теорема странная, и, скорее всего, тогда она была неожиданной. Возьмем, например, функцию $x^{-2}$ на отрезке $[-1,1]$. Обычная первообразная $-x^{-1}$ тут не подходит, она разрывна. С другой стороны, возьмем какую-нибудь <<канторовскую лестницу>> $k(x)$, то есть непрерывную функцию, производная которой почти всюду равна нулю. Тогда $(F(x)+k(x))^{\prime}=F^{\prime}(x)$ почти всюду, т.е., первообразная в этом смысле определена не однозначно. Теперь мы можем подобрать канторову лестницу так, что особенность $-x^{-1}+k(x)$ в нуле станет устранимой. Если же взять производную от $-x^{-1}+k(x)$ в смысле обобщенных функций, то получится $x^{-2}$ плюс (знаконеопределенная) сингулярная мера бесконечной вариации.

Лузин показывает, что такая первообразная есть не только в этом тривиальном примере, но и всегда. Первое используемое соображение – что для любой непрерывной функции $g(x)$ и любого $\varepsilon>0$ мы можем выбрать первообразную $G(x)$ так, что $|G(x)|<\varepsilon$. Дальше применим теорему Лузина и возьмем совершенное множество $C$, на котором функция данная измеримая функция $f$ непрерывна. Возьмем непрерывную функцию $g$, равную $f$ на $C$ и линейную на дополнительных интервалах. Возьмем у нее маленькую первообразную $G$. Дальше надо <<разыграть>> увеличение множества $C$ (см. [303], §§14-15).

3.11. Возвращение в Москву. В 1911г. Лузин публикует упомянутый контрпример, в 1912ом - аж целых 7 статей… Вскоре следует какой-то очередной кризис.

Егоров – Лузину, 7 апреля 1914 [247]:

Вы все молчите. Очевидно, с Вами неладно. Но как бы дело ни стояло, Вы должны помнить, что Вам дарован математический талант, и Вы должны его сохранить, а равным образом и постараться, чтобы пришедшие Вам счастливые идеи не остались бесплодными. А поэтому возьмите себя в руки и займитесь прежде всего своим моральным лечением. Без нравственной уравновешенности научная работа не может успешно идти.

Думаю, что Вам лучше бы вернуться в Москву, раз в Париже Вы оказались банкротом. Здесь Вы подтянетесь, да и поддержку со стороны, может быть, найдете; а там далее и за работу приметесь….

Из интервью Меньшова [369]:

Егоров знал, что Лузин приедет осенью, и решил, насколько я теперь понимаю, подготовить для него хорошую аудиторию. И поскольку Лузин был специалист по теории функций, то в весеннем семестре 14-го года Егоров объявил специальный семинар по теории функций. Но это был семинар все-таки довольно официальный. Было шесть групп. В каждой из групп было по нескольку человек, не больше шести, по разным отделам теории функций

Скорее всего, замысел Егорова - это домысел Меньшова. Но так или иначе, <<хорошая аудитория>> для Лузина (как мы видим чуть ниже, лучше не придумаешь), была подготовлена.

3.12. Диссертация Лузина. Весной 1914 года Лузин возвращается в Москву и в 1915 публикует диссертацию <<Интеграл и Тригонометрический ряд>>, Москва, Типография Лисснера и Собко. Он же была опубликована в 1916 году как 242-страничная статья в Мат. Сборнике [303].

Работа содержит предшествующие результаты Лузина. Дальше извлекаются следствия из теоремы о существовании первообразной. Показывается, что любая измеримая функция (конечная п.в) на окружности является граничным значением (в смысле некасательного предела) некоторой гармонической функции. Кроме того, доказывается, что любая измеримая конечная почти всюду функция есть (с точностью до почти всюду) сумма тригонометрического ряда (надо иметь в виду, что коэффициентов Фурье у этой функции, вообще говоря, нет, потому что задающие их интегралы расходятся). Сумма ряда вычисляется по Абелю–Пуассону, т.е.,

Как показал позже Меньшов, без оговорки про Абеля–Пуассона можно обойтись.

Значительная часть диссертации посвящена обобщениям интеграла Лебега (Данжуа, Бореля, Перрона[Oskar Perron]), взаимоотношениям между разными известными обобщениями, свойствам получаемых таким образом первообразным. Сейчас, сто лет спустя эта тематика (тогда очень модная) выглядит несколько экзотично (впрочем за прошедшее время это отчасти упростилось). Лузин и здесь находит изящные утверждения, например дает простое описание функций, которые могут первообразными по Данжуа.

Кроме этого, диссертация содержит много различных утверждений, логических связок, контрпримеров. Приведем два образца.

Как известно, любая гармоническая функция $u(x,y)$ двух переменных является вещественной частью некоторой голоморфной функции $u(x,y)+iv(x,y)$, гармонические функции $u$ и $v$ называются сопряженными. Рассмотрим теперь гармонические функции в единичном круге с $u(0,0)=0$. Они (с некоторыми оговорками) определяются своими граничными значениями. Поэтому переход от функции к сопряженной определяет линейное преобразование в пространстве функций на окружности $e^{i\varphi}=x+iz$,

Лузин замечает, что этот оператор задается формулой

и показывает, что последний предел определен для почти всех $\varphi$, если $f$ принадлежит $L^{2}$.

Это, конечно, преобразование Гильберта, и приоритет тоже у Гильберта (знаменитую книгу [188] Лузин то ли не знал, то ли не заметил там соответствующего отрывка). Однако, возможность определить это преобразование с помощью сингулярного интеграла для всех функций из $L^{2}$ – утверждение тонкое, и оно было новым.

А вот другой пример (кстати, выводится с помощью преобразования Гильберта):

... всякое измеримое множество всеми своими частями, включая части меры бесконечно малой порядка выше первого, расположено симметрично относительно почти каждой точки области, если пренебрегать бесконечно малыми расстояниями порядка выше первого⁶⁶⁶⁶ 66 Здесь стоит вспомнить замечательную теорему плотности Лебега: для любого измеримого множества $A$ отрезка $\lim_{\varepsilon\to 0}\frac{1}{2\varepsilon}\mu(A\cap[x-\varepsilon,x+\varepsilon])$ равен 0 или 1 для почти всех точек отрезка. Утверждение Лузина весьма удивительно, я, впрочем, не знаю, удалось ли в итоге из него извлечь дальнейшие следствия..

В диссертации обсуждается состояние теории функций действительного переменного на тот день, рассказывается о том, что понятно и что непонятно, какие задачи можно решать. Доказательства там иногда есть, а иногда лишь намечаются, это позволяет при небольшом объеме сделать работу разнообразной и насыщенной. Если ее читать, то даже при отсутствии склонности к ТФДП (у автора настоящих заметок ее уже давно нет), книга начинает завораживать.

Диссертация на степень магистра защищалась в начале 1916 года, оппонентами были Егоров и Лахтин. Забавно, что стиль написания статей за 100 лет изменился заметно, а стиль отзывов на диссертацию в России за 100 лет больших изменений не претерпел.

Обращаясь к недостаткам работы Н. Н. Лузина, замечу, что, конечно, отдельные случайные погрешности, не имеющие влияния на результаты, можно указать, как во всяком другом труде, и я, например, со своей стороны, могу отметить определение функции с ограниченным изменением для совершенного множества….

Концовка отзыва Егорова [128] была необычна:

Высокие достоинства труда Н. Н. Лузина не оставляют во мне никакого сомнения в том, что было бы только справедливо оценить его дарованием высшей учёной степени. Прибавлю к этому, что у Н. Н. Лузина есть ряд и других ценных работ и что его имя пользуется почётной известностью в математическом мире. Замечу ещё, что разбираемый труд в его настоящем виде содержит столько ценного материала, что его свободно хватило бы на два отдельных сочинения, особенно при дальнейшем развитии некоторых указаний автора, которые часто имеют характер простого намёка.

Ввиду всего вышеизложенного я полагал бы безусловно отвечающим обстоятельствам дела, допустив Н. Н. Лузина до защиты настоящего сочинения, ходатайствовать, в случае удовлетворительной защиты, перед Советом Императорского Московского Университета об утверждении Н. Н. Лузина в степени доктора чистой математики.

13 марта 1916 г. Орд. проф. Д. Егоров

Лузин в самом деле получил высшую ученую степень. Но главное было не в этом. Его книга оказалась программным сочинением и заворожила московский математический мир.

4.1. Школа Лузина. В числе участников группы Лузина 1915-1935 прежде всего называют его друзей:

Голубев Владимир Васильевич (1884-1954)

Привалов Иван Иванович (1891-1941)

Серпинский Вацлав [Wacław Franciszek Sierpiński] (1882-1969)

Степанов Вячеслав Васильевич (1889-1950)

Александров Павел Сергеевич (1896-1982)

Бари Нина Карловна (1901-1961)

Гливенко Валерий Иванович (1897-1940)

Келдыш Людмила Всеволодовна (1904-1976)

Колмогоров Андрей Николаевич (1903-1987).

Лаврентьев Михаил Алексеевич (1900-1980)

Люстерник Лазарь Аронович (1899-1981).

Ляпунов Алексей Андреевич (1911-1973)

Меньшов Дмитрий Евгеньевич (1892-1988)

Новиков Петр Сергеевич (1901-1975)

Суслин Михаил Иванович (1894-1919)

Урысон Павел Самуилович (1898-1924)

Хинчин Александр Яковлевич (1894—1959)

Шнирельман Лев Генрихович (1905-1938)

Эти люди появлялись в числе учеников Лузина не одновременно, начиная с первой порции 1914-1916 годов – Александров, Меньшов, Суслин, Хинчин, – кончая поздними учениками, Новиковым и Келдыш (1923-1924) и Ляпуновым (1933).

Что касается Серпинского, то он был германский подданный, работавший в Львовском университете (тогда Львов входил в Австро-Венгрию), оказавшийся в августе 1914 в Белоруссии. Он был выслан (интернирован) в Вятку. Благодаря усилиям Егорова и Млодзеевского ему разрешили жить в Москве⁶⁷⁶⁷ 67 Серпинский: ¡¡Но первые две мои работы по теории множеств, имеющие некоторое значение, были напечатаны только в 1916 г.¿¿, [636].. В 1917 году он уехал в Польшу, в дальнейшем продолжал сотрудничать с Лузиным. В 1920 году вместе с С. Мазуркевичем (Mazurkiewicz, Stefan) и 3. Янишевским (Janiszewski, Zygmunt) основал журнал Fundamenta Mathematica, где Лузин и его ученики опубликовали много работ.

Понятно, что группа Лузина не могла состоять только из будущих знаменитостей. В рассказах участников упоминаются разные другие лица. Упомянем наиболее известных из них, а также просто тех, у кого удается найти математические работы⁶⁸⁶⁸ 68 В описаниях Лузитании никогда не упоминается Максимов Исай Максимович (1889–1976). Он, однако, присутствует в библиографическом справочнике [259], его упоминал также сам Лузин, по-видимому, он же представлял статьи Максимова в Доклады (я не проверял). Максимов закончил Казанскую духовную семинарию, работал священником, учителем, преподавателем педучилища. В 1928 поступил в аспирантуру МГУ, судя по всему, к Лузину. С 1930 работал доцентом в Чувашском пединституте. Первую журнальную статью опубликовал в 1935 году (в 46 лет!). Публиковался в Сборнике, Compt. Rendus, Compositio, Bull. AMS, Annals, Annali di Pisa, Tohoku. Тематика статей соответствует поздней Лузитании. Загадочная картина рассыпается, когда выясняется, что его статьи полны ошибок и несообразностей, см. рефераты MR0186765, MR0176935, MR0186560, MR0000656, MR0001814, MR0001813 в MathReview (чтобы не было сомнений в грамотности рецензентов, замечу, что среди них J. W. Tukey и E. Mendelson).^,6969 69 Из Александрова, [65]: ¡¡В Лузитании мужской и женский пол были представлены в количественном отношении примерно поровну. В этом коллективе выдвинулось одно действительно яркое женское дарование: Нина Карловна Бари. Несколько лет позже, при новом значительном пополнении состава учеников Н. Н. Лузина прибавилась еще Людмила Всеволодовна Келдыш.¿¿
Еще отмечу, что из упомянутых в следующем списке лузитанок две в дальнейшем стали женами известных ученых. (в списке могут быть ошибки в датах)

Фёдоров Владимир Семёнович (1893—1983)

Селивановский [Линде-Селивановский] Евгений Августович⁷⁰⁷⁰ 70 Автор работ C. R. 184, 1311-1313 (1927); Матем. сб., 35:3-4 (1928), 379–413; Fundam. Math. 21, 20-28 (1933). Новиков, [276] сообщает, что он заболел тифом и в состоянии тифозной горячки выбросился из окна.

Немыцкий Виктор Владимирович (1900-1967)

Вениаминов Владимир Николаевич (1895-1932)

Ковнер Семён Самсонович (1896—1962)

Селиверстов Глеб Александрович (1905–1944)

Хлодовский Игорь Николаевич (1903—1951),

Селиванов Н.А.

Богомолова Вера С.

Рожанская Юлия Антоновна ( 1901 - 1967)

Лихтенбаум Люциан Михайлович (1900?-1968?)

Леонтович Евгения Александровна (1905-1997).

Лисенков Н. М.

До нас дошло довольно много воспоминаний и лузинской школе и о Лузине того времени. Ниже мы их обсудим, но начнем все же с математической части истории.

4.2. Годы 1916-1917. В 1916–1917 годах в парижских Comptes Rendus появляются заметки четырех молодых людей из Москвы, Александрова, Хинчина, Меньшова и Суслина.

a) Александров. Как мы все помним, в теории меры Лебега возникает вопрос об описании измеримых множеств. Напомним, что класс измеримых множеств должен образовывать сигма-алгебру, т.е. быть замкнутым относительно счетных объединений, счетных пересечений, и относительно дополнений. Есть два стандартных подхода, мы можем взять лебеговскую или борелевскую сигма-алгебру. По формальному определению, борелевская сигма-алгебра на прямой -- наименьшая сигма-алгебра, содержащая все интервалы. Взяв пересечение всех сигма-алгебр, содержащих все интервалы, мы получим борелевскую алгебру. Но это уж слишком неконструктивно⁷¹⁷¹ 71 Это доказательство в рамках системы аксиом Цермело-Френкеля, оно использует множество подмножеств множества подмножеств континуума, что вообще пугает и удивляет, потому что сама борелевская сигма-алгебра континуальна. И вообще в обычном анализе множества больше континуума не появляются, а здесь огромное множество появилось и исчезло..

Можно рассуждать так. Рассмотрим все множества, получаемые счетными объединениями интервалов. Потом берем счетные пересечения множеств, полученных таким способом. Полученный класс называется $G_{\delta}$. Мы берем счетные пересечения полученных множеств. Так делаем до бесконечности и получаем новый класс множеств, который все равно не подходит. Мы снова берем объединения, потом пересечения и т.д. Как показал Лебег [286], процесс этот трансфинитен, и успеха мы достигнем, лишь перечислив все счетные трансфинитные числа, а этажи конструкции будут нумероваться первым несчетным трансфинитом, $\aleph_{1}$. Впрочем, это умозрительно, потому что возможность строить явно представителей получаемых классов быстро становится проблематичной.

В общем, выглядит муторно, и не во всех отношениях эстетично. Определение измеримости по Лебегу выглядит проще, часто без борелевской сигма-алгебры можно обойтись, но - увы! - это не всегда возможно. К примеру, она участвует в теореме Рисса–Маркова. Да и ситуации, когда нужно рассматривать много мер на одном пространстве вполне обычна (а тогда от борелевской сигма-алгебры не уйти, потому что лебеговское пополнение по каждой мере будет свое).

Вернемся в 1916 год. Александров решает стоявшую тогда (и поставленную перед ним Лузиным) проблему о возможной мощности борелевских множеств. А именно показывает, что несчетное борелевское множество континуально. Это получается как следствие другого утверждения: несчетное борелевское множество содержит совершенное подмножество. Но наиболее замечателен был подход Александрова к доказательству. Он вводит так называемую $A$-операцию. А именно, рассматривается набор замкнутых множеств $X_{k_{1},\dots,k_{n}}$, индексируемых конечными наборами натуральных чисел. А далее берется

Оказывается, что любое борелевское множество может быть получено как результат применения ОДНОЙ $A$-операции (и, тем самым, борелевские множества могут быть получены без трансфинитной индукции). И оказывается, что множество, полученное применением $A$-операции содержит совершенное подмножество (что решало проблему о мощности).

По-видимому, это соответствовало чему-то, витавшему тогда в воздухе, потому что в том же 1916 году, близкие утверждения были получены Хаусдорфом (Felix Hausdorff).

2) Меньшов. Он в 1916 году опубликовал пример ненулевого тригонометрического ряда, который почти всюду сходится к нулю. Результат был сенсационным, и Меньшов на том стал знаменит. Но более интересно то, что конструкция Меньшова по сути контрпримером не была. А именно, он рассматривал сингулярную меру $\mu$, сосредоточенную на некотором канторовском множестве. У этой меры, как мы сейчас знаем, есть коэффициенты Фурье

Соответствующий ряд Фурье $\sum c_{n}e^{in\varphi}$, как мы сейчас знаем, сходится в смысле обобщенных функций к самой мере $\mu$. Если взять стандартное канторовское множество, то ряд окажется всюду расходящимся в обычном смысле слова. Но изменив процедуру выбрасывания серединок, можно получить желаемый результат (это связано с диссертацией Лузина и с замечанием выше о том, что производная у Лузина - не совсем настоящая).

Зигмунд (Antoni Zygmund) 60 лет спустя писал:

… [эта работа] может рассматриваться как начальная точка современной теории тригонометрических рядов…

По-видимому, разложения сингулярных мер в ряды тогда тоже витали в воздухе. Скажем, произведения Рисса (Frederic Riesz) были введены в 1918г., [403].

3. Хинчин. Заметка Хинчина 1916 года в наибольшей степени соответствовала тогдашнему mainstream, но выглядит несколько экзотично с точки зрения сегодняшнего дня. После того, как Лебег изобрел свой интеграл, у многих авторов последовало желание придумать интеграл еще более общий (желание обусловленное не только тем, чтобы <<превзойти Лебега>>, но и тем, что несобственный интеграл Римана интегралом Лебега не обобщается и тем, что хотелось бы иметь операцию взятия первообразной, обратную к дифференцированию). Было изобретено несколько интегралов, Данжуа, Перрона (Oskar Perron) и два интеграла Бореля. Уже в двадцатые годы было обнаружено, что интегралы Перрона и Данжуа эквивалентны, а в диссертации Лузина было показано, что два интеграла Бореля не дают ничего нового. Определение интеграла Данжуа утомительно. Хинчин его обобщает [200], но определение все равно утомительно. В том же 1916 году Данжуа публикует эквивалентное определение того же интеграла. Поэтому то, что получилось, называется <<интегралом Данжуа–Хинчина>> или <<широким интегралом Данжуа>>.

Если читать эту работу Хинчина [200]–[202], то там обнаруживается много изящных деталей и возникает желание эту работу продолжать. Люди и сейчас занимаются подобными вещами (и есть серьезные упрощения, Jaroslav Kurzweil), но все это как-то плохо инкорпорировано в нынешнюю математику.

Впрочем, Хинчин тогда же вводит понятие асимптотической производной, которое иногда используется в анализе, а также понятие абсолютной непрерывности, которое вошло в учебники анализа.

4. Суслин. В начале XX века было впечатление, что хоть множеств в теории множеств много, но все множества, которые могут появиться в анализе -- борелевские. Потому что открытые множества - борелевские, а что ни конструируй из борелевских множеств, всегда будет получаться борелевское множество. В частности, была теорема Лебега о том, что проекция борелевского множества -- борелевское множество. Суслин в 1916 году нашел ошибку в доказательстве Лебега⁷²⁷² 72 Лебег утверждал, что для убывающей последовательности множеств проекция пересечения есть пересечение проекций. Очевидно, Лебег написал это сгоряча и не подумавши. Со всеми бывает.… А потом показал, что неверно и само утверждение.

В заметке, опубликованной в январе 1917 года, Суслин вводит $A$-множества, как множества, которые могут быть получены $A$-операцией. Он показывает, что это то же самое, что проекции борелевских множеств, а также то же самое, что проекции $G_{\delta}$-множеств. А также то, что этот класс больше, чем класс борелевских множеств⁷³⁷³ 73 Вместе с заметкой Суслина Лузин посылает в Comptes Rendus свою собственную заметку [304] с доказательством измеримости аналитических множеств..

Лузин потом называл такие множества <<аналитическими>>, видимо, имея в виду, что это множества, которые могут по делу появиться в анализе. Но слово <<аналитический>> имеет в математике другой смысл, термин не очень прижился, а такие множества этого класса чаще называют <<суслинскими>>.

Так или иначе, в 1915–16гг. Москва внезапно стала центром изучения теории функций. Пока только теории функций.

4.3. Замечания и свидетельства. Хинчин поступил в Университет в сентябре 1911 года, Меньшов - 1912 года, а Александров и Суслин в сентябре 1913 года. Весной 1914 года Лузин появляется в Москве. К январю 1917ого года все упомянутые заметки были уже опубликованы в Comptes Rendus в Париже (который, кстати, был отделен от Москвы фронтами Мировой войны).

Здесь интересна не только быстрота с которой делались отнюдь не простые работы, но и скорость, с которой молодые люди входили в тему. В этом была безусловная заслуга Лузина, но, отчасти, это было и свойство темы. ТФДП того времени требовало острого ума, но все же не требовало долгого обучения.

Очень быстро продвижения, полученные одними участниками группы вводятся в оборот другими. В диссертации Лузина уже обсуждается введенная Хинчиным асимптотическая производная и упоминается результат Меньшова об интеграле Данжуа⁷⁴⁷⁴ 74 Из диссертации Лузина:
¡¡Перейдемъ теперь къ ршеню поставленной выше (§ 58) задачи Б. К. Млодзевскаго относительно общего опредленя производной. Мы даемъ это ршене, слдуя мысли А. Я. Хинчина¿¿ Далее сноска ¡¡Предложенной имъ въ сообщени студ. Математическому Кружку. 6 ноября 1914.¿¿
¡¡Во время просмотра корректуръ этой работы, Д. Е. Меньшовымъ былъ указанъ на засдани Московскаго Математическаго Общества (1914 г. декабрь), примръ функци, интегрируемой методомъ Dirichlet и, однако, неинтегрируемой въ смысл ($B^{\prime\prime}$).¿¿
Осень 1914, студенты Меньшов и Хинчин уже серьезно работают в лузинской тематике . Работа Суслина существенно опиралась на изобретение Александрова.

Приведем две цитаты. Первая из Александрова [62]:

Я впервые встретился с ним [Лузиным] будучи студентом 2-го курса. Впечатление от этой встречи было, можно прямо это сказать, потрясающим, и я запомнил его на всю жизнь. Обратившись к нему после окончания лекции за советом, как мне заниматься математикой дальше, я был прежде всего поражен внимательностью и — не могу найти другого слова — уважением к собеседнику — как ни странно звучит это слово, когда речь идет о беседе уже знаменитого, хотя и молодого еще, ученого с 18-летним студентом. Выслушав меня, Лузин посредством умело поставленных вопросов очень скоро разобрался в характере моих математических склонностей и сразу же в доступной мне форме обрисовал основные направления, которые он мог мне предложить для дальнейших занятий; очень осторожно он сам меня склонил к выбору одного из этих направлений, причем все это было сделано тонко, без всякого нажима и — как я теперь могу сказать — правильно. Я стал тогда же учеником Лузина, и это было в эпоху его наивысшего творческого подъема.

Лузин жил тогда совершенно один в меблированных комнатах, жил только наукой. Мне запомнилась одна его фраза, сказанная в одну из многочисленных наших встреч: «Я дни и ночи думаю над аксиомой Цермело⁷⁵⁷⁵ 75 Аксиома выбора. Важная героиня математики того времени и нашего повествования тоже. Позже Лузин стал относился к ней настороженно. (такая есть в математике знаменитая аксиома, которая была тогда — и еще много лет спустя — в центре исследований по логическим основаниям математики). Если бы только кто-нибудь знал, что это за вещь!».

Мое знакомство с Лузиным пришлось довольно точно в середину того десятилетия, в котором он получил все самые значительные свои результаты. Видя Лузина в эти годы, я видел действительно то, что может называться вдохновенным отношением к науке, и я не только учился у него математике, я получил и урок того, что такое настоящий ученый, а также и того, чем может и должен быть профессор университета.

Вторая - из популярной книги Серпинского [432] <<О теории множеств>>, 1964:

В 1916 г. Николай Лузин, в то время молодой профессор Московского университета, предложил своему ученику Михаилу Суслину изучить работу А. Лебега об аналитически представимых функциях, опубликованную в 1905 г. в известном французском журнал е Journal des Mathematigues. В этой работе Лебег приводит, между прочим, теорему о том, что если аналитически представимая функция обратима, то обратная ей функция тоже является аналитически представимой. Доказательство этой теоремы Лебег основывает на нескольких леммах и в их числе на лемме, согласно которой проекция на прямую общей части бесконечной стягивающейся последовательности множеств, расположенных на плоскости, является общей частью проекций этих множеств. …….. Лебег не привел доказательства этой леммы, считая ее очевидной, и того же мнения придерживались, видимо, многочисленные читатели работы Лебега в течение 10 лет. Так вот, Суслин, продумывая эту лемму, установил, что она неверна….

Мне довелось быть свидетелем того, как Суслин сообщил Лузину свое замечание и вручил ему рукопись своей первой работы. Лузин очень серьезно отнесся к сообщению молодого студента, и подтвердил, что тот действительно нашел ошибку в труде известного ученого. Я также читал рукопись Суслина непосредственно после Лузина и знаю, как Лузин помогал своему ученику и как направлял его работу. Некоторые авторы называют аналитические множества множествами суслинскими; правильнее было бы называть их множествами Суслина—Лузина.

4.4. Поворот Лузина. Работы Лузина 1911-1914гг. и его диссертация 1915г. были посвящены теории функций действительной переменной. С 1917 года статей по ТФДП у него больше не было (или почти не было⁷⁶⁷⁶ 76 Была статья Sur un mode de convergence de l’intégrale de Dirichlet в Трудах Физ-матем. ин-та Казанского университета, 1934,т.6, сер. 3, стр. 1-4 и была неоконченная рукопись ¡¡Об одном особом интеграле¿¿ середины 20х, опубликованная в [326].), правда он написал несколько работ по теории функций комплексного переменного (они собраны в конце первого тома <<Собрания сочинений>>), среди них очень известная работа с Приваловым о граничных значениях аналитических функций [337] (Александров [53] писал, что работы была сделана в 1919г).

Теперь его основной темой становится дескриптивная теория множеств, т.е. исследование множеств, которые могут естественным образом возникнуть путем применения естественных операций к простым множествам (по смыслу, это множества, которые могут возникнуть сами собой в анализе). Начала подобной теории существовали к 1917 году в виде исследований французской школы по борелевским множествам и классам Бэра, а по большей части эту науку еще предстояло создать. Занимались этим в 20х прежде всего Лузин и члены его группы⁷⁷⁷⁷ 77 Конечно, в этом направлении работали и другие математики, упомянем уехавшего из этой группы в Варшаву Серпинского, а также Кондо (Motokiti Kondô)., фактически эта область тогда отделилась от ТФДП

По-видимому, решающей причиной поворота Лузина был успех, достигнутый Александровым и Суслиным. В силу результатов Суслина (см. выше), определение аналитических множеств в итоге оказывалось более простым и конструктивным, чем изначальное определение борелевских множеств.

Лузин находит несколько описаний других описаний множеств этого класса, например, как непрерывные образы пространства ${\mathbb{R}}\setminus{\mathbb{Q}}$. Интересно, что непрерывные взаимно однозначные (с точностью до счетных множеств) образы этого множества являются борелевскими множествами. А другое определение - множество является борелевским тогда и только тогда, когда оно аналитично вместе со своим дополнением.

Лузин увлекается этой темой, придумывает разные интересные вопросы, решает их с учениками, и это составит основную часть написанной Лузиным монографии [311], 1930 года. В наши цели не входит обсуждение этих результатов, Лузин излагал себя сам, были обзоры этой науки в Успехах 1950года, [415], [76], а также статьи [216], [214], [455], [193]. Мы же пока оставим чисто научную часть биографии Лузина до следующей ее критической точки (1924-25гг).

Важно, что все, сделанное для пространств ${\mathbb{R}}$ или ${\mathbb{R}}^{n}$, фактически имеет значительно бо́льшую общность - а именно переносится на польские пространства⁷⁸⁷⁸ 78 Польское пространство - полное сепарабельное метрическое пространство. Метрика обычно является в той или иной степени искусственной, поэтому чаще говорят о топологических пространствах, гомеоморфных полному сепарабельному топологическому пространству. Это большой естественный класс пространств, например, $G_{\delta}$-множество (счетное пересечение открытых множеств) в польском пространстве само является польским пространством (Александров, [49]).
В частности, польским пространством является и упомянутое чуть выше ${\mathbb{R}}\setminus{\mathbb{Q}}$. Оно гомеоморфно ¡¡пространству Бэра¿¿ ${\mathbb{N}}^{\mathbb{N}}$, т.е. пространству всех последовательностей $(l_{1},l_{2},\dots)$, состоящих из натуральных чисел. Возьмем две последовательности $(l_{1},l_{2},\dots)$, $(m_{1},m_{2},\dots)$. Пусть $k$ – первый номер, в котором эти последовательности различаются. Положим расстояние между ними равным $1/k$. Мы получаем полное вполне несвязное метрическое пространство. Отображение из множества иррациональных точек отрезка $[0,1]$ в ${\mathbb{N}}^{\mathbb{N}}$ – это разложение числа в цепную дробь (понятно, что ${\mathbb{R}}\setminus{\mathbb{Q}}$ гомеоморфно $({\mathbb{R}}\setminus{\mathbb{Q}})\cap[0,1]$). Рациональные числа выпадут, потому что у них это разложение конечно.
Лузин часто работал именно с пространством Бэра, то есть с довольно общим вполне несвязным польским пространством. Но сам он, скорее всего, в 20е годы этого не понимал, и в начале книги [311] объясняет резкое изменение дескриптивных возможностей при переходе от ${\mathbb{R}}$ к ${\mathbb{R}}\setminus{\mathbb{Q}}$ (обнаруженное им, видимо, в результате немалых усилий) разной природой рациональных и иррациональных чисел, и тем, что лучше рассматривать отдельно иррациональные числа как ¡¡однородную¿¿ часть континуума. Странность этого взгляда была отмечена в комментариях Новикова и Келдыш к русскому изданию [311] (если мы выкинем из ${\mathbb{R}}$ произвольное счетное плотное множество, то выйдет то же самое). По-видимому, здесь на собственных математических изысканиях Лузина отразился его личный конфликт с Александровым и нежелание понимать топологию по Александрову.
Упоминаемый ниже в п.7 пример аналитического неборелевского множества из статьи [307] ¡¡Об арифметическом примере…¿¿, основанный на цепных дробях, фактически никакого отношения к теории чисел (¡¡арифметике¿¿) в обычном ее понимании не имеет. . В частности, все (с тривиальными оговорками) польские пространства имеют изоморфные борелевские структуры. См. <<Топологию>> Куратовского [258].

Дескриптивная теория множеств в дальнейшем в неформальном смысле раздвоилась. С одной стороны есть чисто логическая часть, где доказывается недоказуемость (см. [192], [193]). Но осталась на удивление большая общематематическая часть с позитивными результатами, см. [197], см. также [152], причем в последние два десятилетия здесь произошло определенное оживление.

Стоит отметить, что аналитические множества появляются во вполне реальных задачах. Рассмотрим группу $\mathrm{Ams}(M)$ преобразований пространства $M$ с вероятностной мерой $\mu$, оставляющих меру инвариантной. Группа $\mathrm{Ams}(M)$ имеет естественную сепарабельную метризуемую топологию, $g_{j}\in\mathrm{Ams}(M)$ сходится к $g$, если для любых измеримых $A$, $B\subset M$ имеет место сходимость $\mu\bigl(g_{j}(A)\cap B\bigr)\to\mu\bigl(g(A)\cap B\bigr)$ (так, что получается польское метрическое пространство). Огромная литература (начиная с 30х годов) посвящена изучению классов сопряженности в $\mathrm{Ams}(M)$. Оказывается, что отношение сопряженности в $\mathrm{Ams}(M)$ не является борелевским. А именно, рассмотрим в $\mathrm{Ams}(M)\times\mathrm{Ams}(M)$ подмножество $\Xi$, состоящее из пар $(g,h)$, таких, что $g$ и $h$ сопряжены. Оказывается, что это подмножество является аналитическим, но не борелевским; более того, утверждение остается в силе, если ограничиться лишь эргодическими $g$, $h$, см. [189], [143]. Это, в частности показывает безнадежность вопроса о классификации эргодических преобразований с точностью до сопряжения (что, впрочем и до того едва ли могло вызывать сомнения).

4.5. Математика в Иванове-Вознесенке. Так или иначе, пришла Гражданская война, жизнь в Москве стала очень тяжелой, и математики стали разъезжаться в разные провинциальные центры, где жизнь, видимо, была полегче, а также (удивительным образом) появились рабочие места.

Голубев и Привалов уезжают в Саратовский университет, где в 1917-1918 открылся физико-математический факультет, Голубев там становится заведующим кафедрой, потом деканом, а потом – ректором (1921-1923).

Александров в своих воспоминаниях рассказывал, что Лузин ему предложил в качестве задачи континуум-гипотезу, он в связи с этим столкнулся с тяжелым кризисом и далее вел жизнь театрального деятеля в Новгород-Северске и Чернигове. Когда в Чернигов вошли деникинцы он, как советский работник, был арестован, но нашлись люди, которые за него хлопотали, и он был освобожден. Потом он читал лекции в Черниговском пединституте по литературе и математике.

В 1915 году в Иваново-Вознесенск был эвакуирован Рижский политехнический институт. В 1918 году на его базе создается Ивановский политехнический институт и Ивановский педагогический институт. Осенью 1918 года туда едет Лузин, а за ним несколько его учеников, Меньшов, Суслин, Хинчин, Фёдоров⁷⁹⁷⁹ 79 Меньшов [276] называет много других имен московских математиков, работавших тогда в Иванове.. Лузин одновременно сохраняет должность профессора в Москве и читает там лекции (Иваново недалеко от Москвы, но передвижение по железным тогда было связано с определенными сложностями, рассказывается, что Ивановский институт имел свой вагон, и связь с Москвой была приемлимой).

Хинчин на некоторое время уехал из Иванова и был деканом в Нижнем Новгороде, потом вернулся и стал деканом в Ивановском педагогическом институте.

Суслин после конфликта с Лузиным уехал к себе в деревню под Саратовым и умер от тифа в конце 1919 года.

Егоров и Степанов оставались в Москве.

В конце 20 года по окончании Гражданской войны члены лузинской группы стали возвращаться, впрочем, вернулись не все. Голубев еще долго работал в Саратове, Фёдоров так и остался в Иванове, а Хинчин задержался там до 1922 года.

4.6. Поворот Хинчина. Мы помним, что 1920-40годы были героической эпохой теории вероятностей, связанной с именами Колмогорова, Хинчина и Леви (Paul Lévy). А как это начиналось в Москве? Наша более широкая цель в пп.4–4 – посмотреть как начиналась математическая <<цепная реакция>>, о которой писал Лаврентьев.

Как мы видели, Хинчин задержался в Иванове до 1922 года. Список его трудов содержит такие строчки:

Об одном свойстве непрерывных дробей и его арифметических приложениях, Известия Иваново-Вознесенского политехнического ин-та, 1922, 5, 27–41.

К вопросу о представлении числа в виде суммы двух простых чисел, Известия Иваново-Вознесенского политехнического ин-та, 1922, 5, 42–48.

Об одном вопросе теории диофантовых приближений. Изв. Иваново-Вознесенского политехнического ин-та, 1925, 8, 32–37.

Не знаю, многие ли библиотеки мира могут похвастаться наличием этого журнала, но, так или иначе, мы видим, что к 1922 году Хинчин занялся теорией чисел (и, кстати, темы всех трех статей - разные). Тем же годом подписана следующая его статья по по скорости сходимости цепных дробей [204]. Приведем два более поздних результата Хинчина на эту тему [207]–[208]. Разложим число $\alpha$ в непрерывную дробь, пусть $a_{1}$, $a_{2}$, …– неполные частные, пусть $q_{1}$, $q_{2}$, …– знаменатели подходящих дробей. Тогда следующие пределы существуют почти всюду и равны (п.в.) постоянным величинам

При этом

а вторая величина была впоследствии вычислена Леви,

А вот пример результата Хинчина [206], 1926, по диофантовым приближениям. Пусть $a$ пробегает иррациональные числа. Пусть $\varphi(t)$ – положительная функция на полуоси $t>0$, такая, что $t^{2}\varphi(t)$ монотонно убывает. Пусть интеграл $\int_{1}^{\infty}t\varphi(t)\,dt$ расходится. Тогда для почти всех $a$ существует бесконечно много рациональных чисел $p/q$, таких, что

Если же интеграл сходится, то для почти всех $a$ есть лишь конечное количество таких рациональных чисел.

Так или иначе уже в 1922 году Хинчин начал внедрять методы теории функций действительной переменной в теорию чисел. Приведем две цитаты. Одна – из Люстерника [351],

В 1922 г. А. Я. Хинчин переехал в Москву (но еще 4 года наезжал в Иваново). Он объявил спецкурс по теории чисел. Постоянным слушателем этих лекций был Л. Г. Шнирельман.

Вторая цитата – из Александрова [58]:

В этом смысле огромное значение имел семинар по аналитической теории чисел, который А. Я. Хинчин вел в Московском университете в 1925—1926 гг. В этом семинаре работали такие, тогда еще совсем молодые математики, как А. О. Гельфонд. (бывший по комплексному переменному учеником И. И. Привалова), Л. Г. Шнирельман, Н. Г. Чудаков, Н. П. Романов и др. Все эти математики стали, как известно, крупными специалистами по теории чисел, и в этом семинар А. Я. Хинчина, несомненно, сыграл значительную роль.

О продолжении теоретико-числовой истории в начале 30х, см.п. 4.

Что касается истории теории чисел в СССР, то стоит помнить, что в Ленинграде в 20х годах была сильная теоретико-числовая школа, включавшая в себя Я. В. Успенского, Р. О. Кузьмина, И. М. Виноградова, Б. Н. Делоне. В 1934 году Виноградов и Делоне вместе Институтом Стеклова переехали в Москву. Между ленинградской и московской школой была явная неприязнь, но я думаю, что в действительности стороны внимательно следили друг за другом.

Тогда же, в первой половине двадцатых Хинчин появляется в другой ипостаси. В 1924 году он публикует [205] знаменитый закон двойного логарифма. Пусть мы случайным образом бросаем монетку. Пусть $s(n)$ – число <<гербов>> минус число <<решек>>, выпавших за первые $n$ бросаний. Насколько быстро может расти это число? Это классическая и много исследовавшаяся задача. Напомним, что ответ Хинчина такой

Слабую версию того же утверждения Хинчин опубликовал годом раньше [203].

В 1925 году была опубликована знаменитая теорема Хинчина и Колмогорова о суммах независимых случайных величин. Напомним ее формулировку. Пусть $\sum\xi_{j}$ – ряд, составленный из независимых случайных величин. Пусть, для простоты они имеют нулевые средние. Тогда сходимость ряда из дисперсий влечет сходимость ряда $\sum\xi_{j}$ почти всюду⁸⁰⁸⁰ 80 Здесь очевидна $L^{2}$-сходимость, а сходимость почти всюду факт очень тонкий..

Перед тем как оставить рассказ о Хинчине, процитируем Люстерника [351]:

Добавлю, Лузитания и пост-Лузитания состояли из большого количества пересекающихся дружеских дуэтов, трио, квартетов и т. д. А. Я. Хинчин не входил ни в один из них и представлял собой отдельную компоненту. В процессе распада Лузитании и ее превращения в комплекс направлений большую роль сыграл отход А. Я. Хинчина от традиционной тематики по теории функций и переход к новым для московской школы темам из теории чисел и теории вероятностей. Однако вследствие, очевидно, большой изолированности А. Я. Хинчина в Лузитании этот уход не был в эмоциональном отношении таким драматическим, как откол топологической школы.

Стоит отметить, что в научном отношении поворот Хинчина имел не меньшее значение, чем поворот Александрова.

4.7. Студент Колмогоров. В 1920 году Колмогоров поступил на Физмат Московского Университета (кстати, вступительных экзаменов в тот год не было). Цитируем Ширяева [418]:

Параллельно с университетом Андрей Николаевич поступает на математическое отделение Химико-технологического института им. Д. И. Менделеева (где, как раз, требовался вступительный экзамен по математике). Сам Андрей Николаевич так объясняет это свое решение: <<Не бросал мысль о технической карьере, почему-то меня увлекала металлургия>>, <<Техника тогда воспринималась как что-то более серьезное и необходимое, чем чистая наука>>.

Продолжает он и свои серьезные занятия историей, участвуя в семинаре по древнерусской истории известного историка профессора С.В. Бахрушина на историческом факультете Московского университета в качестве вольнослушателя. В этом семинаре в 1920 году Андрей Николаевич делает свой первый научный доклад⁸¹⁸¹ 81 Эта работа была издана уже после смерти Колмогорова, [245]. — о земельных отношениях в Новгороде на основе анализа писцовых книг XV—XVI веков, в котором <<использовались… некоторые приемы математической теории>>

С сентября 1921 года Колмогоров занимался в семинаре Степанова по тригонометрическим рядам. Цитируем интервью с Колмогоровым [242], взятое В. А. Успенским в 1983г.:

Когда и каким образом состоялось Ваше личное знакомство с Н. Н. Лузиным?

—Знакомство состоялось, когда я был студентом второго курса. На этом курсе я начал заниматься в семинаре В. В. Степанова. Работая в этом семинаре, я решил задачу, которой интересовался Н. Н. Лузин. Возможно, что и сама эта задача была им поставлена. Во всяком случае, именно со ссылкой на Н. Н. Лузина формулировка задачи обсуждалась на семинаре В. В. Степанова. Речь шла о построении ряда Фурье со сколь угодно медленно стремящимися к нулю коэффициентами. Мне удалось решить эту задачу (эта была моя первая самостоятельная работа⁸²⁸² 82 См. [235].). Когда об этом рассказали Н. Н. Лузину, он обратился ко мне (помню, это было на университетской лестнице) и предложил регулярно приходить к нему на занятия.

В том же 1922 году Колмогоров построил пример функции из $L^{1}$, ряд Фурье которой расходится почти всюду, [234]. В самом начале того же года под влиянием Александрова, Колмогоров вводит новую операцию над множествами [238]. Цитируем воспоминания Колмогорова об Александрове [244]:

Мне запомнились вытащенные откуда-то Павлом Сергеевичем огромные листы бумаги со схемами образования множеств все более высоких классов, созерцание которых в конце концов привело Павла Сергеевича к тому результату, что все B-множества любого класса являются A-множествами⁸³⁸³ 83 Любое борелевское множество может быть получено операцией Александрова.. Эти листы раскладывались по полу и Павел Сергеевич вместе со мной ползал по ним, желая сделать наглядным получение B-множеств высоких (хотя бы и трансфинитных) порядков в результате однократного применения А-операции…

…написанные в 1921—1922 гг. мои дескриптивные работы пролежали в письменном столе Н. Н. Лузина, находившего их методологически неправильными, без всякого движения до 1926 г.

Именно Павел Сергеевич добился того, что мои работы по дискриптивной теории были все же опубликованы. Он же был инициатором моего оставления на работе после аспирантуры в Институте математики и механики при Московском университете.

Снова цитируем интервью [242]:

В 1925 г. я окончил Московский университет как студент и поступил в университетскую аспирантуру. Моим руководителем в аспирантуре по-прежнему был Н. Н. Лузин. (Напомню, что пребывание в аспирантуре не завершалось тогда диссертацией, как сейчас: ведь ученые степени были введены лишь в 1934 г.) Еще в 1924 г. я начал интересоваться теорией вероятностей. Моя первая работа в этой области относится к тому же 1924 г. Она была выполнена совместно с А. Я. Хинчиным (также учеником Н. Н. Лузина).

В 1925 году Колмогоров опубликовал свою первую работу по логике <<О принципе tertium non datur>>, [236]. Напомню, что в начале XX века шли бурные споры о так называемых <<основаниях математики>>. Среди предлагавшихся проектов реформ был интуиционизм, выдвинутый Брауэром (Luitzen Egbertus Jan Brouwer, 1881-1966). В частности говорилось, что <<закон исключенного третьего>> верен лишь для конечных совокупностей, и не может применяться в большей общности. Впрочем, слабая версия <<$A$ влечет не не $A$>> остается. Колмогоров показал, что если высказывание $Z$ выводимо из $A$, $B$, …в рамках обычной логики, то <<не не $Z$>> выводимо из <<не не $A$>>, <<не не $B$>>, …в рамках правил, разрешенных интуиционистами.

Интуиционизм многократно обсуждался у Лузина на семинаре, и интерес Колмогорова, надо думать, произошел оттуда. Но это уже математическая логика, которой сам Лузин не занимался.

Радикальный отрыв Колмогорова от Лузинской тематики начался с уже упомянутой совместной с Хинчиным работой по теории вероятности 1925. Следующая статья Колмогорова на эту тему была опубликована в 1927 году, [237], а в 1932 году после публикации 60-страничной книжечки Grundbegriffe der Wahrscheinlichkeitsrechnung, [239] он становится живым классиком.

На этом оставим Колмогорова.

4.8. Александров и Урысон. Цитируем книгу Гнеденко <<Очерки по истории математики в России>> [165], 1948:

В 1921г. Павел Самуилович Урысон начал заниматься топологией — современной весьма важной ветвью геометрии. В следующее году к нему присоединился П. С. Александров. Этим было положено начало советской топологической школе. Сейчас весьма уместно сказать несколько слов об её основателе и одном из самых крупных топологов нашего века.

Научная жизнь П. С. Урысона началась с работ по экспериментальной физике, выполненных им в 15-летнем возрасте под руководством академика. П. П. Лазарева. В 1918—1919 гг. он выполнил несколько математических работ и с этих пор не прерывал своих занятий в этой отрасли науки.

Отрывок из Люстерника:

Первые топологические работы П. С. Урысона, о которых он рассказывал в конце 1921 г. и начале 1922 г.⁸⁴⁸⁴ 84 Доклады в Московском математическом обществе:
П. С. У р ы с о н «О размерности множеств».
6. П. С. У р ы с о н «Общие теоремы о размерности»
П. С. У р ы с о н «Индексы ветвления». , как и работы А. Я. Хинчина по метрической теории чисел⁸⁵⁸⁵ 85 А. Я. X и н ч и н «О двоичных дробях»., воспринимались как «ответвления» внутри школы теории функций. Но уже весной 1922 г. произошло отпадение от Лузитании «двух П. С.» — П. С. Александрова и П. С. Урысона. Помню их совместное выступление в маленькой аудитории на 3-м этаже возле лестницы с докладами о некоторых свойствах плоских континуумов. Присутствовал В. В. Степанов и студенты В. А. Ефремович, В. В. Немыцкий, Ю. А. Рожанская, Л. Г. Шнирельман и др. Мы почувствовали, что присутствовали при рождении новой школы.

Последняя фраза может быть эвфемизмом: ничего, противоречившего по духу ТФДП, в тогдашних работах Александрова и Урысона не было⁸⁶⁸⁶ 86 В связи с этим стоит отметить слова Меньшова из интервью [369]:
Вот он [Лузин] в 1916-м – 17-м году читал второй раз спецкурс, по вопросу, далекому от него, — о теоретико-множественной топологии. Причем этот курс он читал очень своеобразно. Он к нему не готовился. У него был один мемуар известного польского математика Янышевского, если я не путаю фамилию, и вот он, этот мемуар, так сказать, был основой, началом теоретико-множественной топологии. И вот лекция состояла в том, что мы вместе разбирали этот мемуар. Лузин смотрел в этот мемуар и начинал доказывать теорему — ну, какую-то – ту или другую теорему. Но там было написано очень сжато, Лузин это читал в первый раз или, может, так, накануне чуть-чуть перелистал, и, значит, поэтому не сразу восстанавливал доказательство. И мы все помогали ему восстановить доказательство, и доказательство восстанавливалось общими силами. Так что мы были как бы соавторами этого спецкурса, как будто мы с ним совместно читали этот спецкурс.
По-видимому, речь идет о Janiszewski, S. Sur les continus irréductibles entre deux points. J. de l’Éc. Pol. (2) 16, 79-170 (1912)..

Первая топологическая работа Александрова и Урысона была опубликована в 1923 году в [71]. Она была первой из заметок, анонсировавших <<Мемуар о компактных топологических пространствах>> [72], он был написан в 1922, но опубликован лишь в 1929 году.

Урысон погиб во Франции, в Бретани в 1924 году, купаясь в штормовом море. Необычна судьба его последней работы об универсальном метрическом пространстве, опубликованной Александровым в 1927 году [454].

Урысон строит полное сепарабельное метрическое пространство $\mathbb{U}$, удовлетворяющее следующему свойству: Пусть $A$ – конечное метрическое пространство, а $B$ – некоторое метрическое пространство, полученное из $A$ добавлением одной точки. Тогда любое изометрическое вложение $A\to\mathbb{U}$ продолжается до изометрического вложения $B\to\mathbb{U}$ (тот же объект получится, если вместо всевозможных конечных пространств брать произвольные компактные).

Пространство, обладающее эти свойством, единственно и обладает разными другими удивительными свойствами. Например, любое сепарабельное метрическое пространство $M$ вкладывается в $\mathbb{U}$ изометрично. Таких вложений много. Зато любые два изометричных вложения компактного метрического пространства $K$ в $\mathbb{U}$ переводятся одно в другое изометрией пространства $\mathbb{U}$ (С. А. Богатый, 2000). В частности, $\mathbb{U}$ имеет огромную группу изометрий; оказывается, что любая группа с польской топологией может быть вложена в группу изометрий пространства $\mathbb{U}$ (В. В. Успенский, 1990) .

Урысон строит этот объект явно, в том смысле, что он получается в результате выполнения точной процедуры построения (но реально конструкция очень громоздка и использовать ее проблематично, фактически используется факт существования и свойство добавления точки). Работа, видимо, не привлекла в свое время внимания. Она вошла в собрание сочинений Урысона, опубликованное в 1951 году, и снова осталась незамеченной. По-видимому, она была извлечена на свет божий лишь в 1986 году Катетовым (Miroslav Katětov) и сейчас является популярным объектом исследований. Кстати оказалось, что случайное выписывание метрики на счетном пространстве, приводит к пространству, пополнение которого -- урысоновское (А.М.Вершик, 2004)⁸⁷⁸⁷ 87 Одна из возможных точных формулировок такая: возьмем пространство $\mathcal{M}$ всех метрик на счетном пространстве. Тогда для плотного $G_{\delta}$-подмножества в $\mathcal{M}$ пополнение является урысоновским..

Так или иначе, в 1922-1924 Александров и Урысон занимались созданием общей топологии⁸⁸⁸⁸ 88 В [356] говорилось
Покойный П. С. Урысон читал в 1924 г. в Московском математическом обществе доклад, в котором приводил доказательство существования двух замкнутых геодезических на выпуклой поверхности жанра [рода] 0. К сожалению его работы не могли быть опубликованы за его смертью. и в объеме учебной дисциплины математики с ней знакомятся. У людей моего поколения и людей несколько более старших Александров запомнился именно как деятель общей и теоретико-множественной топологии, когда рассматриваются весьма общие точечные множества, общие топологические пространства или пространства мощности больше континуума. Но надо иметь в виду, что интересы Александрова были шире и имели серьезные последствия за пределами этих тем.

В 1927г. Александров публикует заметку в Сompt. Rendus [50] (см.также [51], [52]), в которой вводит понятие нерва покрытия. А именно, возьмем конечное открытое покрытие $\mathcal{O}$ компактного пространства $X$,

По этим данным строится симплициальный клеточный комплекс $C(X,\mathcal{O})$. Его вершины $\omega_{j}$ нумеруются элементами покрытия. Если пересечение множеств $\Omega_{i_{1}}$, …, $\Omega_{i_{k}}$ не пусто, то мы рисуем симплекс с вершинами $\omega_{i_{1}}$, …, $\omega_{i_{k}}$.

Если всевозможные пересечения множеств $\Omega_{j}$ связны и односвязны, то комплекс $C(X,\mathcal{O})$ гомотопически эквивалентен начальному пространству $X$, и мы получаем возможность считать (и определять) гомологии в через покрытия пространства. Для сложных пространств мы можем заниматься измельчением покрытий и рассмотрением пределов соответствующих групп.

Это то, что называется когомологиями Чеха. Чех (Eduard Čheh) в 1932г. использовал работу Александрова, несколько ее обобщив. Термин <<когомологии Александрова--Чеха>> был бы более справедливым. Но, кажется, он используется лишь в русской литературе⁸⁹⁸⁹ 89 Отметим, что это результат эволюции математической терминологии, а не взаимоотношений между двумя авторами..

В 20е годы Александров начинает создание свой научной школы. Среди его учеников этого времени известны А. Н. Тихонов, В. В. Немыцкий, А. Г. Курош, В. А. Ефремович, Н. Б. Веденисов, Л. А. Тумаркин, А. Н. Черкасов, и самый знаменитый – Л. С. Понтрягин.

Научная экспансия Московской математической школы – отдельная большая история, см., например, [165], [69], [351], [392]. Мы оставляем этот предмет в момент начавшейся цепной реакции. Но все же необходимо сказать несколько слов о математических работах двух важных героев последующего изложения §§8–16.

4.9. Московские теоретико-числовики: Шнирельман и Гельфонд. Напомним, что трансцендентные числа впервые построил Лиувилль (Joseph Liouville) 1844, а именно он заметил трансцендентны разреженные ряды вроде $\sum_{n=0}^{\infty}10^{-n!}.$ Кстати, в этом случае доказать трансцендентность легко (это приятное упражнение для студента-математика любого курса), но надо было быть Лиувиллем, чтобы догадаться искать трансцендентные числа в таком виде. Понятно, что это число было специально придумано, чтобы быть трансцендентным, доказывать же трансцендентность конкретных встречающихся в математике чисел тяжело. В 1873г. Эрмит (Charles Hermite) наконец доказал трансцендентность числа $e$. В 1882 Линдеман (Ferdinand von Lindemann) доказал, что трансцендентны числа вида $e^{\beta}$, где $\beta$ алгебраично. В частности, число $e^{i\pi}=-1$ не трансцендентно, а потому трансцендентно $\pi$. Это влечет неразрешимость задачи о квадратуре круга. Линдеман (по другим утверждениям Вейерштрасс, но по-моему, у Линдемана есть равносильное этому высказывание) также доказал, что числа вида $e^{\beta_{j}}$ алгебраически независимы над алгебраическими числами (если $\beta_{j}$ – алгебраические числа, линейно независимые над ${\mathbb{Q}}$). После этого, по-видимому, прогресс в этой области приостановился.

Проблема Гильберта состояла в вопросе: доказать (или опровергнуть), что все числа вида $\alpha^{\beta}$, где $\alpha$, $\beta$ алгебраичны, причем $\alpha\neq 1$, а $\beta\notin{\mathbb{Q}}$.

Во второй половине 1920х началось оживление в этой области, подходы к изучению трансцендентности были связаны с исследование поведения подобранных голоморфных функций. Автор не в состоянии проследить это движение. Были, например, работы Д. Д. Мордухай-Болтовского (см. Мат. сборник, 1927, 34:1), быть может оказавшие влияние на Гельфонда.

Согласно [529],

Александр Осипович Гельфонд, один из выдающихся советских математиков, родился в Петербурге 24 октября 1906 г. в семье врача. В 1924 г. он поступил в Московский университет и в 1927 г. его закончил. В 1930 г. закончил аспирантуру. Его работой в аспирантуре руководили А. Я. Хинчин и В. В. Степанов. В 1929—1930 гг. Александр Осипович преподавал в МВТУ. С 1931 г. ... работает [написано в 1966г.] на механико-математическом факультете⁹⁰⁹⁰ 90 С весны 1931г. - профессором. МГУ.

Напомним вкратце формальную историю решения проблемы Гильберта, (доказательства, см., например, в [81]). В 1929г. Гельфонд показывает [156] (см. также [157]), что трансцендентно любое число вида $\alpha^{i\sqrt{n}}$, где $\alpha$ алгебраично, а $n$ - целое число, не являющееся полным квадратом (например, $(-1)^{i}=e^{\pi}$), в этот момент он становится знаменитостью. На следующий год Р. О. Кузьмин [266] доказывает такую же теорему для чисел вида $\alpha^{\sqrt{n}}$. В 1933г. К. Боле (Karl Boehle, Math.Ann., 1933) получает такую теорему. Пусть $\alpha$ алгебраично. Пусть $L$ – алгебраическое расширение ${\mathbb{Q}}$ степени $k$. Пусть $\beta_{j}$ – базис пространства $L$ над ${\mathbb{Q}}$. Тогда хотя бы одно из чисел $\alpha^{\beta_{j}}$ трансцендентно.

Наконец, в 1934 Гельфонд решает в положительном смысле проблему Гильберта [158], [159]. В тот же год (несколько позже) теорема была независимо доказана Т. Шнайдером (Theodor Schneider, J. Reine Angew. Math. 172 (1934).). По-видимому, решающий вклад в достигнутый в 1929–1933гг. успех был внесен Гельфондом.

Много позже, в 1967г. Бейкер (A. Baker) доказал трансцендентность всевозможных произведений

где $\alpha_{j}$ – алгебраические числа, $\neq 0$, $1$, а $1$, $\beta_{1}$, …, $\beta_{k}$ линейно независимы над ${\mathbb{Q}}$.

Шнирельман - автор нескольких приобретших сразу широкую известность результатов из разных разделов математики. Кажется, все они относятся к 1928-1930г., см. их обсуждение в [633].

a) Люстерник и Шнирельман в 1929г. аннонсировали доказательство следующей гипотезы Пуанкаре: на сфере с любой гладкой римановой метрикой существует по крайней мере три замкнутых несамопересекающихся геодезических [355]. Эта междисциплинарная работа (вариационное исчисление, топология, дифференциальная геометрия, функциональный анализ) имела большое значение. Быть может, с нее начался выход московской математики в функциональный анализ.

Что касается доказательства [356], то в нем были обнаружены дырки. Люстерник несколько раз публиковал версии этой работы, самая подробная – большой мемуар [347] 1949г. По-видимому, окончательно дырки были заделаны к началу 1990х⁹¹⁹¹ 91 W. Klingenberg, Trans. Amer. Math. Soc. 356 (2004), no. 6, 2545–2556:
In a short note, Lusternik and Schnirelmann [1929] sketched a proof of the fact that actually three simple closed geodesics exist on any orientable closed surface of genus 0, i.e., on a surface given by $S^{2}$, endowed with an arbitrary Riemannian metric. A complete proof of the theorem of Lusternik-Schnirelmann is notoriously complicated. Over the years, many papers have appeared on this subject and only a few are satisfactory; cf. Taimanov [1992]., примерно тогда же стало известно, существование счетного числа замкнутых геодезических, правда, вообще говоря, самопересекающихся (подробнее об этой задаче, см. [441]).

b) Шнирельман в 1929г. доказал такую теорему [426]: дана жорданова кривая на плоскости с кусочно-непрерывной кривизной. Тогда в нее можно вписать квадрат (то есть существуют четыре точки кривой, лежащих в вершинах квадрата). Из его публикации непонятно, знал ли Шнирельман о том, что проблема существования вписанного квадрата для непрерывной жордановой кривой была сформулирована О. Тёплицем (Otto Toeplitz) в 1911г. (см. [364]). Вскоре после этого вышли две статьи А. Эмха (Arnold Emch. Amer. J. Math. 35 (1913), Amer. J. Math. 37 (1915)), где теорема была доказана для кусочно-аналитических кривых. В частности, это верно для ломаных. Дальше можно снижать требование на гладкость: аппроксимировать кривую ломаными и брать предельное положение квадрата. Но при этом нужно обезопаситься, чтобы квадрат в пределе не перешел в точку. В общем, для непрерывных кривых проблема остается нерешенной.

В любом случае статья Шнирельмана была одной из ранних работ по дифференциальной топологии и способствовала интересу к этому предмету в СССР⁹²⁹² 92 Рассмотрим четверки точек $(A,B,C,D)$ плоскости. Пространство всех четверок есть ${\mathbb{R}}^{8}$. Множество четверок, лежащих на кривой образует четырехмерное подмногообразие, гомеоморфное тору. Множество четверок, удовлетворяющим следующим условиям на расстояния, $AB=BC=CD=DA$ образует четырехмерную поверхность. Нужно показать, что две четырехмерных поверхности имеют общую точку..

c) Третий известный результат Шнирельмана был связан с проблемой Гольдбаха: верно ли, что любое четное число есть сумма двух простых чисел, а любое нечетное - сумма трех простых. Шнирельман в 1929г. доказал, что существует такое конечное $N$, что любое натуральное число представимо в виде суммы $\leqslant N$ простых [424]. Это было, видимо, первым положительным утверждением в этом направлении. Но число $N$, извлекавшееся из доказательства, было немаленьким (800 000).

В 1937г. Виноградов решил проблему Гольдбаха для достаточно больших нечетных чисел, а именно для чисел, больших, чем $3^{3^{15}}$, по порядку величины это $10^{684616}$. Эту границу потом долго понижали (не приблизив ее сколько-нибудь к астрономическим числам⁹³⁹³ 93 Для сравнения объем Вселенной, измеренный в кубических нанометрах, $10^{74}$ или что-то вроде этого. C другой стороны, математики обычно не замечают, с какими конечными величинами они порой работают. Автор данных записок как-то поймал себя на том, что он оперирует с конкретным конечным вероятностным пространством, содержащим $10^{3000000}$ точек, а потом сообразил, что для вероятностного пространства это совсем немного. Я не знаю, пытался ли кто-либо оценивать число коэффициентов, в системах многочленов, задающих алгебраические многообразия (полученные в результате долгих алгебро-геометрических манипуляций). В общем, число Виноградова великовато для возможностей прямого перебора в нашей Вселенной, но называть его очень большим не стоит.. Сейчас гипотеза Гольдбаха для трех чисел, быть может, доказана без оговорки <<для достаточно больших>> (Harald Helfgott).

4.10. ТФДП и московская математика. Цитируем Люстерника [351]:

Как же все-таки школа со сравнительно узкой тематикой стала базой для развития универсальной математической школы? Оказалось, что «прорыв» научного фронта, хотя бы на узком участке, имеет гораздо более широкое значение, чем может показаться с первого взгляда…

Высокий уровень на «узком основании» в начальный период развития научного центра представляет часто более благоприятную ситуацию для дальнейшего его развития, чем более низкий и равный уровень на более широком основании;

Как будто, так и вышло. Мастерское владение ТФДП оказалось тараном в руках молодых лузитан, оно пригодились и в теории чисел, и в теории вероятностей, и в функциональном анализе, и в комплексном анализе. А дескриптивная теория множеств постепенно (усилиями, главным образом, Новикова), переходила в логику.

Опять цитирую Колмогорова:

Все мои занятия по теории вероятностей совместно с А. Я. Хинчиным, весь вообще первый период занятий этой теорией отмечен тем, что мы применяли методы, разработанные в метрической теории функций. Такие темы, как условия для применимости закона больших чисел, условие сходимости ряда независимых случайных величин, велись по существу методами, выкованными в общей теории тригонометрических рядов, т. е. методами, разрабатывающимися Н. Н. Лузиным и его учениками.

Ну, и повторю еще раз, ТФДП в то время была новой наукой, и начинать ей активно заниматься можно было без долгого обучения. Мы уже заметили, с какой скоростью входили в тему Александров, Хинчин, Меньшов, Суслин, Колмогоров. Так что ТФДП еще сыграло роль учебной площадки, на которой учились самостоятельному мышлению люди, впоследствии ставшие знаменитыми в других науках.

4.11. Лузитания. Про Лузитанию впоследствии было много ностальгических воспоминаний, я, по-видимому, должен что-то процитировать. Александров [65]:

Лузитания считалась «орденом», «командором» которого был Н. Н. Лузин, а «гроссмейстером» — Д. Ф. Егоров. Лузитания была действительно уникальным и неповторимым коллективом молодежи, жившей не только напряженной, насыщенной математической жизнью, но и жизнью, которая была непосредственно радостной и веселой. Такой коллектив мог возникнуть лишь в самые первые годы революции, когда вся страна переживала единственный в истории, неповторимый подъем во всех областях своей жизни. Веселые и необыкновенно оживленные лузитанские собрания, на которых, кстати сказать, не было ни капли вина, происходили при непременном участии учителей всей этой молодежи — Д. Ф. Егорова и Н. Н. Лузина, и это говорит о том, насколько простыми и непринужденными могут быть отношения между учителем и его учениками.

Лаврентьев [279]:

Лузитанцы признавали двух начальников «бог-отец-Егоров и бог-сын-Лузин»; Н. Н. Лузин новичкам-лузитанцам говорил: «главный в нашем коллективе Егоров, окончательная оценка работы, открытия принадлежит Егорову». Новички быстро ориентировались: Д. Ф. Егоров — форма, а содержание — Н. Н. Лузин, но все основные и новички соблюдали форму и три раза в году приходили домой к Д. Ф. Егорову (пасха, рождество, именины). Как правило, говорили старшие, остальные молчали и ждали конца визита.

С Н. Н. Лузиным отношения были много проще, и Н. Н. Лузин сам веселился, когда лузитанцы вытворяли студенческие озорства. В управлении «Лузитанией» главными помощниками Н. Н. Лузина были три Павла (из которых один Славочка) со своими функциями: П. С. Александров — создатель тайн «Лузитании», П. С. Урысон — хранитель тайн Лузитании и В. В. Степанов — глашатай тайн «Лузитании» — ПСЫ). Был такой случай. Пришли на лекцию Н. Н. Лузина, ждали час; по инициативе (кажется, П. С. Александрова) все 20 пошли к Н. Н. Лузину домой. Дверь открыла жена Н. Н. Лузина и сказала, что Командора похитила девушка — увела в Малый театр. Всеобщее возмущение (особенно лузитанок — все были влюблены в учителя). Составили под руководством П. С. Александрова «грозное» письмо с порицанием. Вышли на улицу (Арбат) — что делать? Решили все идти в театр.

В складчину купили 2 билета и приемом «прошли двое, один остался, а другой вышел с 2 билетами» прошли в театр все 20. Когда наступил антракт, трое прошли за командором и, под угрозой большого шума, привели Н. Н. Лузина в фойе, где все его обступили, стали качать и петь лузитанскую песню «Наш бог Лебег, кумир интеграл рамки жизни сузили, так приказал нам наш командор Лузин…», вечер закончился на Арбатской площади, где танцевали фокстрот под «гребенки».

Люстерник:

Этот веселый математический маскарад продолжался весь 1921 г. А уже в следующем году, когда жизнь начала стабилизироваться, все это постепенно отпало. Осталось просто лузинская школа теории функций…

Лузитания, к счастью, была добровольным обществом, независимым в «административном отношении» от своего метра: в нее входили и из нее уходили по собственному желанию.

И еще Люстерник:

В Лузитании были все признаки секты — свой социальный микроклимат со своими ответами на вопрос «что такое хорошо и что такое плохо», с сектантской непримиримостью и узостью. Некоторые молодые члены Лузитании не хотели ничего признавать, кроме тех вопросов теории функций, которые там исследовались. Для других разделов математики придумывались шуточные названия: «уравнения в несчастных производных», «теория неприятностей», «разные конечности» и т. д. (Это относилось к самым молодым лузитанцам.) Но, очевидно, в тех условиях создание своего микроклимата было необходимо для того, чтобы увлечься математической наукой.

Вообще рассказы о Лузине при их художественности во многом штампованы. Эта цитата относится к 1967 году, но буквально то же самое теми же словами писал Гнеденко [165] (который не был очевидцем Лузитании) в 1946 году, и в сокращенном варианте это писалось в статье Александрова, Гнеденко и Степанова в [69], 1948. Сомневаться в картинке с натуры нет оснований, но в отношении напрашивающегося вывода о сектантстве лично Лузина стоит проявить осторожность. Лузин, конечно, был фанатиком своего научного направления, и считал, что его ученики должны заниматься тем же. Но, скажем, списки докладов на лузинском семинаре, приведенные в [350]-[351], довольно разнообразны. Идеи, что ТФДП как-то отрицает обычный анализ, в сочинениях Лузина не видно. Что касается дескриптивной теории множеств, то Лузин наблюдал несоответствие ее классической математике, и считал, это существенным недостатком теории множеств и основанием для ее реформирования. Сам Люстерник приводит данную ему Лузиным программу аспирантского (магистерского) экзамена.

1. Классический анализ (в основе лежал 3-й том известного курса анализа Пикара).

2. Теория функции действительного переменного (книги Бореля и Лебега).

3. Теория функций комплексного переменного (книга Озгуда).

4. Обыкновенные дифференциальные уравнения (кажется, Гурса, 2-й том; позже стал использоваться курс Бибербаха).

5. Уравнения в частных производных (кажется, тоже Гурса).

6. Интегральные уравнения (Гурса, 3-й том, иногда рекомендовали и классическую книгу Гильберта, а позже курс Ловита).

7. Вариационное исчисление (курс Больца, Тонелли).

8. Уравнения с функциональными производными (это были элементы функционального анализа).

9. Геометрия 1 («Основания геометрии» Гильберта).

10. Геометрия 2 (большой курс дифференциальной геометрии Бьянки, конечно, не полностью).

11. Теория чисел (Минковский, «Диофантовы приближения»).

12. Алгебра (курс Вебера).

13. Теория инвариантов (для этого предмета использовались записи лекций по теории инвариантов, кажется, читанные Егоровым).

14. Теория вероятностей (не помню, что было рекомендовано).

15. Механика 1 (общая, курс Аппеля, 1-й том).

16. Механика 2 (сплошная среда, другой том Аппеля, а также статья Н. Е. Жуковского «Видоизмененные методы Кирхгофа» о струйном обтекании).

(это много отдельных предметов). И где тут сектантство?

Сдачу экзамена по какому-нибудь предмету можно было заменить докладом по этому предмету, содержащим новый результат, новое доказательство и т. п…. Кажется, наибольшее число зачтенных докладов было у А. Н. Колмогорова — семь.

4.12. Лузин-лектор. Описывать манеру преподавания - дело сложное. Так или иначе, лузинская школа самостоятельного мышления это важная часть нашей истории, поэтому приведем отрывки из воспоминаний разных авторов.

Известный инженер-нефтяник В. Н. Щелкачёв [417]:

… Как он читал лекции нам? Он говорил, что его долг – никогда не готовится к лекции, чтоб не «давать студентам жвачку». Он начинал лекции примерно так: «Мы вчера с вами доказали одну теорему, а на этой лекции попробуем доказать другую. Надо задуматься, как от той теоремы перейти к этой». Это была лекция-рассуждение. Я, конечно, никогда не мог позволить себе так читать лекции, для этого нужно было быть действительно гениальным ученым. А он не стеснялся в конце лекции говорить: «Знаете, а ведь мы пошли по неправильному пути. Для доказательства попробуйте прочитать такую-то книжку». ….

Рассказ Н. М. Бескина [91], Лузин в воспоминаниях профессионального педагога:

Я не ученик Лузина и именно поэтому взялся писать о нем. Его учениками были десятки, а слушателями – тысячи человек… А роль Лузина как университетского преподавателя огромна. Одни ученики не могут воссоздать его полный портрет…

Прежде, чем рассказывать о лекциях Лузина, хочу напомнить приметы того далекого времени. Университет, как и вся Москва до 1921 года не отапливался. Зимой 1920/21 учебного года Лузин читал лекции в валенках, в шубе с поднятым воротником и меховой шапке (в следующем году шуба была уже не нужна). Стипендии были лишь единичные, поэтому все студенты где-нибудь работали и посещали только те лекции, которые их интересовали. Они не имели иных стимулов к учению, кроме интереса к математике. Математика как профессия казалась бесперспективной (в отличие от инженерных специальностей). Диплом был не нужен. Презрение к документам было столь велико, что студенты, оканчивавшие университет, не находили нужным зайти в канцелярию и получить полагавшийся им диплом…

Чем измеряется влияние лекций Лузина? Тем, что они запоминались на всю жизнь. Лучше сказать не запоминались, а входили в сознание слушателя как элементы его математической культуры и математической методологии. А в этом и заключается высшая цель лектора…

Будучи студентом второго курса я посещал лекции (необязательные) по теории функций действительного переменного. Я не записывал лекции, а только внимательно слушал. Экзамена по этому курсу не было, и специально я теорией функций действительного переменного не занимался. Она впервые понадобилась мне через несколько лет после окончания университета. Я попытался, не обращаясь к литературе восстановить по памяти курс Лузина. Изо дня в день я сидел над листом бумаги и вспоминал. Мне удалось все восстановить. В доказательствах теорем основная идея всегда легко вспоминалась, а подробности приходилось достраивать самостоятельно…

Когда Лузин читал обязательные курсы, большинство его лекций не имело отношения к программе. Это был свободный разговор, большей частью экспромтом, на математические темы. В 1921/22 учебном году он читал на первом курсе высшую алгебру. Я хорошо помню о математическом творчестве, об аксиоме Цермело, об основаниях математики. Он разбирал недавно вышедшее английское издание Б. Рассела <<Введение в философию математики>>. В результате программа выполнялась лишь в малой степени. Первый семестр посвещался теории определителей. Лузин изложил не более трети программного материала.. Остальные две трети предстояло самостоятельно изучить (для сдачи экзамена) по книге Нетто <<Теория определителей>>…

Теперь я понимаю педагогическое кредо Лузина так: он преподавал в первую очередь математику, и лишь во вторую – какой-нибудь ее раздел. Он был математиком, а мы - будущим математики. Он вводил нас в науку, преподавал свой подход к проблемам математики. Разумеется, нельзя забывать, что Лузин преподавал профилирующий предмет взрослым людям…

Вначале нас удивляло, что Лузин не готовился к лекциям. Доказывая теорему, он часто натыкался на препятствие и пробовал другой путь. Он видел свою задачу не в предъявлении готового доказательства, а в том, чтобы показать, как мыслит математик, как он ищет истину и преодолевает препятствия. В большинстве случаев он действительно решал вопрос у доски. Однако бывали случаи, когда он ошибался нарочно. Зачем?…….

Доказывалась теорема: множество точек открытого квадрата и множество точек его стороны равномощны [понятно как]

– Это очень просто, – говорил Лузин, мы разбираем десятичные знаки как будто сдаем колоду карту: одну карту одному партнеру другую другому. Вот и все доказательство.

Действительно, как просто…

Изложив это доказательство Лузин вдруг принял очень озабоченный вид и сказал:

Прошу прощения, я ошибся. Это доказательство неверно. [понятно, где]….

Он задумался, а мы все огорчились. Почему? Потому что было досадно, чтоб такое хорошее доказательство приходится забраковать из-за такого ничтожного, непринципиального, но все же несомненного дефекта. Возникли разные предположения, как его устранить. Все предложения Лузин внимательно слушал и обстоятельно критиковал…

Во многих доказательствах идея проста, но она непосредственно не проходит. Преодоление же препятствий бывает гораздо сложней, чем основная идея. При изложении доказательства в готовом виде эти подробности заслоняют идею… Лузин расчленял эти моменты. Простая идея запоминается навсегда, а подробности пусть забудутся…

Наконец, рассказ ученика, Люстерник [351]:

На лекциях часто ставились задачи. По этому поводу один из бывших студентов университета сказал: «Другие профессора показывают математику как завершенное прекрасное здание — можно лишь восхищаться им. Лузин же показывает науку в ее незавершенном виде, пробуждает желание самому принять участие в ее строительстве». Не знаю, была ли это случайная обмолвка, но после одного замечания Н. Н. Лузина мы с Ниной Бари «состязались» в решении якобы нерешенной задачи, решение которой легко было найти во многих более подробных курсах….

Читает Николай Николаевич лекцию, вдруг задумывается: «Я не могу восстановить доказательства, может быть, кто-нибудь из коллег мне поможет?» Царит напряженная тишина, все думают, кто-то подходит к доске, пробует доказать, не выходит, и покрасневший возвращается на место. Наконец, счастливец под завистливые взоры остальных встает и рассказывает у доски найденное доказательство. Метр говорит: «Спасибо, коллега», благосклонно улыбается . Победитель радостный садится на место. В самом ли деле профессор «утерял» доказательство или это была хорошо проведенная игра, прием для пробуждения активности и самостоятельности? Я слышал от бывших студентов, слушавших общий курс алгебры лет пять спустя, что как-то позже Лузин предложил аудитории найти «новый» метод доказательства какой-то теоремы из теории детерминантов и, искусно «дирижируя» аудиторией, «получил» от нее это доказательство, и это прошло с большим подъемом и интересом….

Напоследок, отрывок из А. П. Юшкевича:

Каждая его лекция представлялась нам вдохновенным творческим процессом поиска и открытия истины. То задумчивой паузой, то размышлением вслух, то прямым предложением слушателям вместе с ним разрешить встретившуюся трудность, Лузин приковывал внимание аудитории, делая ее активной участницей решения рассматриваемого вопроса. Этот последний прием Лузин с особым успехом применял в своих специальных курсах…

Быть может, при изложении высшей алгебры подобные эффекты представляли собой лишь педагогический прием, или же наш профессор не успевал продумать все перед лекцией, так или иначе, мы испытывали необыкновенное увлечение. Говорили также, что некоторые приемы повторялись из года в год, как у знаменитого историка Ключевского, но для тех, кто был их свидетелем, и в какой-то мере соучастником впервые, это не имело значения.

4.13. Лузин - научный руководитель. Цитируем интервью с Колмогоровым, [242]:

В чем состояли эти занятия с Н. Н. Лузиным?

—Каждый ученик приходил к Николаю Николаевичу Лузину в его арбатскую квартиру раз в неделю вечером — в постоянно выделенный для него день недели. Мой день был общий с Петром Сергеевичем Новиковым….

Для Москвы, для Московской математической школы важное значение имел новый подход к работе с молодежью. Существенным в этом подходе было вполне индивидуальное личное руководство, а также умение придавать избранной тематике особенную значимость. Н. Н. Лузин настойчиво внедрял следующий метод работы (он и сам работал таким образом, и приучал к этому своих учеников): берясь за какую-либо проблему, надлежит смотреть на нее с различных точек зрения. Надо пытаться доказывать гипотезу и одновременно опровергать ее. Если доказательство не выходит, надо переходить к опровержению гипотезы, к построению противоречащего примера. Если не получается построение — надо снова вернуться к доказательству. И пока не получится результат, нельзя покидать данную область. В теории функций действительного переменного такая установка двойного видения (поиск доказательства — поиск опровержения), такой подход к делу естественно привел к культивированию чрезвычайно высокой техники построения примеров (или, как теперь принято говорить, контрпримеров).

Люстерник [351]:

Лузин смело провел коренную реформу в деле подготовки молодых научных работников математиков. Считалось необходимым до начала самостоятельной научной работы изучить предварительно много толстых фолиантов….. Лузин сумел избежать в подготовке математической молодежи опасностей «переучивания» и дилетантизма, призывая к ранней самостоятельности, сочетающейся с продолжающимся математическим образованием. Так именно действовали позже и другие научные руководители в МГУ. Но, такова диалектика жизни, это привело к быстрому распаду Лузитании. Лузитанцы стали проявлять самостоятельность и в других областях математики…

Лаврентьев [279]:

В этот период расцвета ярко выявилась основная черта школы Н. Н. Лузина — это была школа развития самостоятельного мышления, способности расчленять проблемы, искать обходные пути, ставить новые проблемы. Развитие этих способностей интеллекта, характерная для школы Н. Н. Лузина, было очень важно тогда (полстолетия тому назад) и приобретает особое значение сегодня в эпоху возросшей роли науки и ее значением в научно-техническом прогрессе. Большую роль в развитии «Лузитании» играли лекции Н. Н. Лузина: к своим лекциям Н. Н. Лузин готовился только вчерне и его лекции были далеки от стандарта «хорошей лекции». Н. Н. Лузин часто опаздывал, но слушатели все или почти все лузитанцы приходили во время и в ожидании в коридоре велись разговоры по проблемам и около проблем….

Лузин заботился, чтобы лузитанцы особенно те, которые проявляли самостоятельность в мышлении, не теряли времени на подготовку к экзаменам по областям, далеким от теории функций (астрономия, физика, химия, механика). Н. Н. Лузин давал советы — надо хорошо знать оглавления выучить выборочно, 20—30%. Если будет задан вопрос из незнакомой части, то (не стесняясь) надо быстро начать рассказывать из знакомого раздела. Преподаватель, как правило, останавливать не будет; если остановит, то надо быстро начать говорить из чего-нибудь другого. Астрономы имели привычку оставлять студентов (для подготовки) одних — в этом случае надо было осторожно пронести с собой учебник и списать то, что задано. Для аспирантов было «негласно» установлено такое правило: если у аспиранта по теме экзамена есть самостоятельный результат, то спрашивают только по этому результату. Мы все стремились, вместо изучения толстой монографии 200—300 стр. (как правило, на иностранном языке), придумать новую постановку (обобщение) задачи…

Основная черта лузинской школы - развитие самостоятельного мышления - стала для меня главенствующей, где бы я ни работал.

4.14. Международные контакты. Входившим в науку молодым людям еще предстояло приобрести международную известность. Мы уже отмечали, что первые публикации Александрова, Меньшова, Хинчина и Суслина шли в Compt. Rendus через Адамара (сопровождаемые письмами Лузина). Еще одним путем (начало 20х) был журнал Fundamenta Mathematicae, издававшийся Серпинским с 1920г., этот путь тоже, надо думать, поддерживался Лузиным, впрочем, старшие из лузитан были лично знакомы с Серпинским. В дополнение к этому приведем известие А. П. Юшкевича, 1982, [480]:

Вот Лузин рекомендовал Клейну этих своих молодых учеников, просил им оказать всякое содействие. Тут начались контакты московской школы, москвичей вообще с Гёттингеном, которые продолжались вплоть до мрачных лет, когда к власти пришли нацисты и уничтожили, по существу, гёттингенскую школу Феликса Клейна и Гильберта. Вот.

Во второй половине двадцатых Александров, Хинчин, Колмогоров приобрели международную известность и сами стали рекламой советской математики. Но сначала к этому должен был приложить руку сам Лузин.

4.15. Из интервью Люстерника. Вот еще несколько эмоциональный отрывок, из интервью 1970г., записанного на диктофон [353]:

Л. Л.: Да, я вам скажу. Это был человек очень такой своеобразный, такой повышенной нервности. Но дело в том, что более спокойные люди и трезвые, например, Чаплыгин, не могли в трудных условиях создавать вокруг себя…

В. Д.[Виктор Дувакин]: Коллектив.

Л. Л.: …молодежь. Нужна была вот эта нервозность какая-то. Словом, может быть… как-то… он именно был героем таких трудных времен. Когда жизнь наладилась, его влияние как-то стало меньше. Вот это очень любопытно, что максимум его влияния… вот его влияние — это было военные годы и первые послереволюционные годы — 14-й — 24-й год. Дальше начало падать. Чем труднее времена, тем относительно его влияние возрастало. Такая нервная личность — она больше как-то привлекала, чем такие… такой крупный ученый, как Чаплыгин… Понимаете, увлечь нужно было… надо было как-то эмоционально заразить, нужно было иметь эмоциональный потенциал. Ну, мысль понятна. Он был очень нервный человек, человек был очень противоречивый, очень сложный и противоречивый, и поэтому он возбуждал очень противоречивые эмоции, иногда переходившие от восхищения к слишком одностороннему отрицанию… Целая, можно сказать, это была интеллектуально-эмоциональная драма его отношений с учениками. Это было очень сложно.

Фигура в полном смысле слова трагическая, в высшей степени противоречивая, которой были доступны, совершенно независимо от ее творческих взлетов… Лузин, конечно, был гораздо более крупным ученым, гораздо более крупным талантом, чем то, что ему удалось осуществить. Его возможности как математика были, несомненно, гораздо больше, но… Теперь, его возможности как человеческой личности были тоже очень велики, но тут были чрезвычайно… Как человек, как человеческая личность он был способен к чрезвычайно большим взлетам и вдохновениям, но, как часто бывает у крупных людей, он был способен и к глубоким падениям.

Из диктофонной записи Александрова 1971г., [61].

Так или иначе, в нескольких цитатах предыдущего параграфа видны отсветы событий 1936 года. Несколько участников событий, избегая подробностей, впоследствии рассказывали о конфликтах в Лузитании.

5.1. Показания Люстерника. Опасную и сложную тему распада школы Лузина он предпочитает излагать в стихах ([351]. Почему-то во всех изданиях присутствуют многоточия (относительно полный текст есть в [354]), см. также [353].

А дальше все как будто просто —
Процесс естественного роста,
Тематика все расширялась,
Своей дорогой каждый шел —
И школа Лузина распалась
На ряд блестящих новых школ.
Но был мучительно тяжелым
Процесс распада этой школы.
Держалась крепко Лузитания
Огромным шефа обаянием.
Один не может интеллект
Эмоциональный взять барьер,
Большую роль играл аффект —
(Вот чувство дружбы, например,
Что двух П. С.⁹⁴⁹⁴ 94 П. С. Александров и П. С. Урысон соединяло,
От Лузина их отдаляло,
И вот они пошли вдвоем
Топологическим путем.)
Наплыв эмоций (в плане личном),
Пересыщение привычным,
Желание самому стать первым
Иль расшалившиеся нервы,
Да мало ли что, но кто куда,—
Птенцы уходят из гнезда,
А это Лузин, хоть скрывал,
Болезненно переживал…

Вот рассказ Люстерника о себе:

Впервые задал я вопрос:
К чему и театральность поз,
И тон его такой слащавый?
Не мы ль его раздули славу?
От Лузитании тогда
Стал отходить, хоть и не сразу,
А в аспирантские года
Я с Лузиным был мало связан.
Сначала просто так болтался:
За слишком многое уж брался.
Потом работал в направленьях,
В Москве тогда отнюдь не модных —
В вариационном исчислении,
В задачах в частных производных.
Я метод сеток развивал.
(К вопросу о приоритете —
Году то было в двадцать третьем.)⁹⁵⁹⁵ 95 Рассматривается уравнение Лапласа в двумерной области с гладкой границей и его приближение разностной системой на прямоугольной сетке. Было доказано, что при измельчении сетки решения разностных систем сходятся к уравнению Лапласа. Статья Люстерника на эту тему вышла в 1926 году в ¡¡Мат.сборнике¿¿ [344]. В списке выступлений на Мат.обществе за 1924 год упоминается доклад Люстерника ¡¡Задача Дирихле¿¿. Вопрос о приоритете действительно стоял, в 1925 Курант (R. Courant) опубликовал статью на ту же тему. Впрочем на эту тему были и более ранние работы (J. le Roux, 1914; R. G. D. Richardson, 1917), по-видимому, ни Люстернику, ни Куранту в тот момент не известные, см. [104].

И немножко прозой:

Но уже в конце 20-х годов начала чувствоваться некоторая изолированность Н. Н. Лузина в коллективе московских математиков. Это выявилось в эпизоде сравнительно незначительном: при выдвижении кандидатур в Академию в московских математических организациях кандидатура Лузина не была поддержана большинством математиков⁹⁶⁹⁶ 96 Из Академической стенограммы:
ХИНЧИН. Я считаю, что основных причин ухода H. H. из Московского университета было две, и первая из них та, о которой сегодня не говорилось, а именно, то обстоятельство, что Институт математики, в котором H. H. Лузин работал, высказался в свое время против избрания его академиком, когда выставлялась его кандидатура в Академию наук. Это, как я мог наблюдать совершенно точно, создало первую трещину, которая, по-моему, и до настоящего времени не заросла вполне между H. H. Лузиным и Московским университетом. Здесь, стало быть, причина личного характера.
.  Подразумеваемая Хинчиным вторая причина обсуждается ниже в п.11., входивших в Лузитанию, и не получила официальной поддержки; практического значения это не имело, но Н. Н. Лузин почувствовал себя «развенчанным королем» (результат выборов был неожиданным: Н. Н. Лузин был избран академиком… по философии)

5.2. Рассказ Бари.

Талантливые ученики редко похожи на своих учителей. Поддаваясь авторитету, научному обаянию, творческой мощи своего учителя, они вместе с тем вносят в науку и свои личные идеи, свое личное понимание задач, стоящих перед наукой, путей ее развития. И это новое, вносимое талантливыми учениками, часто весьма сильно расходится с научным мировоззрением учителя. В этом расхождении проявляется диалектика развития науки, а возникающие противоречия представляются движущей силой научного прогресса.

За восемь лет, протекших с начала работы Н.Н. в Московском университете, многое изменилось. Научная молодежь, которая с таким благоговением слушала вдохновенные лекции Н.Н. в 1914 году, превратилась в 1922 г. в зрелых ученых, которые шли уже своими собственными научными путями, вырабатывали свое самостоятельное научное мировоззрение. Наконец, и самая школа приняла совершенно другой вид. Если в 1914 году ближайших учеников Н.Н. было 4-5 человек, то в 1922 году в направлении, намеченном Н.Н., работали уже десятки молодых, талантливых и энергичных ученых. Чтобы сплотить эту многочисленную группу инициативной и талантливой молодежи, уже недостаточно было одного научного таланта руководителя, умевшего зажигать творческую инициативу молодежи. Нужен был и другой, более прозаический, но также необходимый, чисто административный талант главы школы, умение держать в равновесии центробежные силы, вызываемые различием научного мировоззрения, умение превратить эти центробежные силы в мощный фактор дальнейшего развития школы, где возникающие противоречия способствуют только успешному развитию пауки.

Н.Н. обладал исключительным талантом учителя; с поразительным успехом умел он своим преподаванием зажигать любовь к научному творчеству, вовлекать молодежь в трудную, напряженную, а часто и неблагодарную работу по исканию научной истины. Но Н.Н. в весьма малой степени обладал административными талантами, необходимыми для руководителя большой научной школы.

…………..Еще в 1919 г. отошел от работы в этом коллективе талантливый и многообещающий М. Я. Суслин; он вскоре преждевременно погиб, заразившись сыпным тифом. Ряд самых старых участников коллектива отошел от работы в нем и пошел своим собственным путем….

Надо сказать, что распад группы Лузина и возникновение нескольких новых школ были явлениями положительными (здесь стоит согласиться с Люстерником), да и вряд ли это можно было остановить. Но важно, что вполне пролузинский источник подтверждает отсутствие у Лузина <<административных талантов>>. Для сравнения, из Академической стенограммы, 1936:

ХИНЧИН. … И я считаю, что Н. Н. Лузин, при всех его прежних заслугах, которых я не отрицаю, к организаторской деятельности — при всех его личных свойствах — не способен.

Что ж поделать, при многих выдающихся качествах этих способностей у Лузина не оказалось. Ничего страшного в этом не было бы, но этому человеку вскоре предстояло занять должность главного советского математика.

Продолжим цитировать Бари:

Конкурентом Н. Н. в академии был его учитель Д. Ф. Егоров. Его избрали «почетным академиком». Но, как сказал острый на язык А. Н. Крылов, разница между «почетным академиком» и просто «академиком» в те годы была такая же, как между «милостивым государем» и просто «государем». Отсюда начался холодок в отношениях с Д. Ф. Егоровым. С Б. К. Млодзеевским отношения испортились еще раньше, когда после смерти Н. Е. Жуковского в 1921 г. проводились выборы президента Математического общества и «Лузитания» весьма напористо и достаточно бесцеремонно пыталась провести своего Д. Ф. Егорова против Б. К. Млодзеевского, который по мнению «лузитанцев» постарел и не соответствовал духу науки. Президентом был выбран тогда Б. К. Млодзеевский⁹⁷⁹⁷ 97 Об этом инциденте пишут также Александров [67] и Т. А. Млодзеевская, [276], согласно ей в последний год жизни Млодзеевского стороны помирились.…

С 1925 года начинается новая полоса жизни и деятельности Н. Н. Лузина. Как в период с 1918 по 1924 г. его работа в Университете прерывалась его длительными поездками в Иваново, так и в период с 1925 по 1930 г. он проводит большую часть времени в поездках за границу, отрываясь все более и более от работы в Московском университете, от руководства созданной им школой, от работы с советской молодежью. За границей в командировке от Наркомпроса он пробыл с августа 1925 г. по июль 1926 г. на Всероссийском математическом съезде весной 1927 г. (27.04-4.05) Н. Н. сделал один из основных докладов «Современное состояние теории функций действительного переменного». В мае 1927 г. он опять уезжает в командировку за границу, участвует в математической конференции во Львове. В 1928 г. он снова уезжает за границу, участвует в августе 1928 г. в Международном [математическом] конгрессе в Болонье, читает лекции в Брюсселе, а затем в течение двух лет почти непрерывно проживает в Париже, где работает над своей книгой <<Lecons sur les ensembles analytiques>>…

Есть ученые-одиночки, ученые-отшельники. В своих уединенных кабинетах и лабораториях делают они великое дело науки; всякое общение с людьми для них помеха в их непрерывной и напряженной работе мысли, им не нужно общение с молодежью, с учениками, они стремятся избавиться от чтений лекций, от выступлений. Таков был А. М. Ляпунов — один из крупнейших русских ученых математиков и механиков.

И есть ученые-коллективисты. Для их творчества необходим коллектив, товарищи, молодежь, студенты. Только в живом общении с ними, в непрерывном обмене мыслей, планов, в обсуждении достигнутых итогов продуктивно и напряженно работает мысль, зреют научные идеи. Для таких ученых лекция, семинар - это радость творчества. Таков был Н. Н. Лузин.

Как мы видели, обстоятельства сложились так, что в течение шести лет с 1924 по 1930 год в силу разных причин Н. Н. был оторван от той привычной обстановки Московского университета, русской молодежи, своих учеников, которые теперь выросли, научно возмужали и делали первые решительные и самостоятельные шаги. Шесть лет он был оторван от этой, такой необходимой для его научного творчества среды, и каких шесть лет.

5.3. Рассказ Лаврентьева.

Уже в первые годы внутри «Лузитании» возникали конфликты, но эти конфликты задевали лишь отдельных лузитанцев и не оказывали сколько-нибудь существенного влияния на общую деловую обстановку.

Внутренние противоречия, которые привели к развалу, начались в 1925—1928 гг. Здесь надо отметить два обстоятельства: 1) сравнительно доступные задачи были к этому времени решены, и в главной тематике Н. Н. Лузина остались задачи, над которыми бились безуспешно много лет, и не только у нас но и за рубежом. Многие лузитанцы сами стали искать новые направления. Столпы «Лузитании»-— П. С. Александров и П. С. Урысон начали успешно развивать топологию и ряд других новых направлений. Ряд сильных математиков, при участии В. В. Степанова, устремились в область дифференциальных уравнений (И. Г. Петровский, А. Н. Тихонов). Дольше других в области теории функций работал П. С. Новиков, который открыл в ней новые пути и связал свои исследования с логикой. Сильное развитие получила теория функций комплексного переменного с выходами в геометрию и гидроаэродинамику.

С переездом Академии наук в Москву, начала интенсивно развиваться теория чисел во главе с крупнейшими в мире специалистами в этой области. Распад школы был обусловлен также тем, что сам Н. Н. Лузин ряд лет посвятил второй своей большой монографии по дескриптивной теории функций и оторвался от молодых.

5.4. Каноническая точка зрения. Цитируем Академическую стенограмму

БУТЯГИН.⁹⁸⁹⁸ 98 Бутягин Алексей Сергеевич (1881-1958), ректор МГУ 1934–1941, 1943. Известно о нем мало. Окончил московский Физмат в 1906, математик (публикаций найти мне не удалось). И. о. ректора МВТУ им. Н. Э. Баумана в 1924–1929. Управление МГУ при нем было, видимо, весьма жестким. Для полноты освещения вопроса об уходе из Университета следует еще указать и на следующее. С этим моментом совпало как раз обострение отношений Лузина с целым рядом учеников, в частности, с П. С. Александровым. Я думаю, что эта последняя причина была чрезвычайно веской.

……………………………………..

БУТЯГИН. Не было ли в этом причиной то обстоятельство, что новая молодая советская школа уже перерастала Лузина и что он чувствовал, — что он отходит на вторые позиции?

ШМИДТ. Да, вот о причинах ухода нужно учесть в формулировке то, что говорил тов. Бутягин. Может быть, есть смысл добавить к начальной характеристике, когда мы говорим, что Лузин возглавлял в течение такого-то периода школу, не было ли смысла в соответствии с этими фактами сказать: «Однако эта школа распалась как только ученики Лузина стали сколько-нибудь самостоятельными учеными, ибо он не давал им возможности самостоятельно расти?»

АЛЕКСАНДРОВ. В 1922 г. H. H. мне прямо сказал: «Пока вы занимаетесь топологией, между нами не может быть никакого научного контакта».

ШМИДТ. И не только по отношению к вам это было: Вы были наиболее яркой фигурой среди его учеников. Но это было по отношению ко всем.

………………………

СОБОЛЕВ. Нельзя здесь говорить об отношении учителя и ученика, поскольку Новиков давно перерос Лузина. Никто в этом не сомневается.

Из воспоминаний Понтрягина:

Талант Лузина как Учителя «с большой буквы», по-видимому, далеко превосходил его талант как творческого математика. Отсюда его трагедия. Его ученики часто начинали быстро превосходить его в своих достижениях и уходили из его области в более значительные разделы математики. Он ревниво относился ко всему этому, и возникали враждебные отношения с учениками.

И снова Люстерник и снова в стихах:

И, может быть, он не был избавлен от того, от чего предостерегал Тютчев

От желчи горького сознанья,

Что нас поток уж не несет

И что другие есть призванья,

Другие вызваны вперед.

5.5. Из интервью Юшкевича. Вот отрывок из интервью Юшкевича [480], взятого в 1982г. и опубликованного лишь в 2005г.

(Перерыв в записи)

А. Ю. …крупные ученые, чем я, чрезвычайно высоко ценили деятельность Николая Николаевича Лузина. Вы начинаете записывать?

В. Т.[Валентина Трейдер]: Ну, да.

А.Ю.: Да, ну, пишите. Дело в том, что я сказал, что Лузин был очень сложной фигурой и в некотором смысле — трагической фигурой. Дело было в следующем. Лузин, сам математик талантливый… ну, я не знаю, какого класса, ну, он был не идеальный [?] человек, но это был человек большого таланта… Лузин, человек весьма талантливый, был совершенно исключительным учителем, то есть воспитателем молодых ученых, я имею в виду. Он их заражал своим энтузиазмом, он совершенно переменил стиль обращения профессора со студентами, он был доступен, он держал себя, ну, как равный или как первый, но среди равных; к нему можно было всегда прийти, его провожали гурьбой после лекции до дому, он рассказывал, он ставил задачи, он ставил вопросы, он с удовольствием читал работы их, он представлял их для публикации, в «Доклады Парижской Академии наук» сперва, потом — в другие места. Он рекомендовал их, значит, геттингенским математикам (он сам перед этим лет за десять был в Геттингене и провел там около года или полутора лет) и так далее, и так далее. В общем, это был человек, который умел очаровывать. Он умел очаровывать, но он мог и разочаровывать. Дело в том, что тематика, которой он занимался, сама по себе очень важная и интересная, была все-таки ограниченной — теория функций действительного переменного в том направлении, которое разрабатывал он, — и складывалось дело так, что целый ряд молодых ученых, не чувствуя уже интереса к проблематике, казалось бы, в основном изученной и малоперспективной, во всяком случае, с трудом поддающейся дальнейшей глубокой разработке, переходили на другие темы. Школа, которую они получали у Лузина, в высшей степени содействовала их занятиям в другой области. Они получали великолепные навыки для последующего творчества: и технические средства, и разработка интуиции математической. Они были готовы заняться многим другим. Вот они выходили из-под его, так сказать, влияния, из сферы его влияния, и постепенно его ученики создавали собственные школы. Вот Павел Сергеевич Александров и Павел Самуилович Урысон, два друга, — они ушли в топологию, Александр Яковлевич Хинчин, его ученик был тоже, — он ушел в основном в теорию вероятностей, понимаете ли, другие уходили в теорию дифференциальных уравнений, и так далее, и так далее, и так далее.

И вот трагедия его заключалась в том, что постепенно близ него оставались лишь очень немногие, верные, так сказать, ему и математике люди.

Ну, они шли дальше, но… Такой был Дмитрий Евгеньевич Меньшов: он шел все в том же направлении, правда, далеко и глубоко, в одной специальной области — теории тригонометрических рядов и ортогональных рядов. Или была такая Нина Карловна Бари, одна из самых талантливых женщин-математиков, — она тоже занималась близкой к Меньшов тематикой и оставалась в ее пределах. А иные уходили. Вот Лаврентьев, Михаил Алексеевич, будущий академик, — он перешел на прикладную тематику в значительной мере, сначала занялся некоторыми проблемами теории аналитических функций, потом он перешел просто к вопросам прикладной математики, математической физики, и, конечно, Лузину обязан многим, но он уже от него отошел.

И вот в этом была большая трагедия личная Лузина.

5.6. В заключение. Люстерник был одним из гонителей Лузина в 1936 году, позже он, надо думать, изменил свою точку зрения. Как мы видели, он – единственный из нападавших – в 50х годах участвовал в издании работ Лузина и мемориальных статей. Бари – источник вполне пролузинский, Лаврентьев относился к Лузину <<сложно>> (о чем ниже п. 8), но с большим уважением.

Концы с концами сходятся. Молодые люди в самом деле перерастали Лузина (или достигали не меньшего уровня), уходили из лузинской тематики (ТФДП плюс дескриптивная теория множеств), вооруженные владением ТФДП и навыками мышления, полученными в Лузитании. Этот уход не нравился Лузину, на этой почве происходили столкновения. Люди становились самостоятельными учеными через эти конфликты…

Лаврентьев пишет о противоречиях 1925-1928, которые привели к развалу. Но мы знаем и о более ранних конфликтах Лузина с Суслиным и Урысоном…

Бари и Люстерник в качестве дополнительной причины развала школы называют долгие поездки Лузина за границу и его отрыв от молодежи. Лаврентьев вскользь упоминает еще одну причину, и речь о ней пойдет в следующем параграфе.

Впрочем, именно усталость от <<канторовского рая>> сыграла известную роль: огромное количество новых понятий без приложений и всегда без связи с другими ветвями классической математики, многочисленные работы на явно искусственные темы и по крайней мере несоразмерные с их полезностью – все это требовало крайней осторожности.

Лузин [310], 1927.

6.1. Проективные множества. Мы прервали научную биографию лично Лузина на 1924 годе. Открытие Суслина повлекло за собой исследование <<аналитических множеств>> и дополнений до аналитических множеств. В 1924 году Лузин вводит более широкий класс множеств – <<проективные>>. Возьмем польское пространство $X$, фактически Лузин брал ${\mathbb{R}}$, а в своей монографии ${\mathbb{R}}\setminus{\mathbb{Q}}$. Возьмем всевозможные его конечные степени $X^{n}$ и всевозможные борелевские множества в них. Далее мы разрешаем две операции: дополнение до множества и проектирование множества из $X^{k+l}$ на $X^{k}$. Хотелось бы добавить операцию объединения, но она не нужна, полученный класс замкнут относительно объединения автоматически. Кроме того, можно с самого начала брать не все борелевские множества, а лишь множества типа $F_{\sigma}$.

Этот класс (проективные множества) является объединением возрастающей цепочки подклассов, нумеруемых числом операций дополнения и проектирования, эта цепочка является строго возрастающей.

Лузин пытается понять, можно ли перенести на эти множества результаты об аналитических множествах и дополнениях до них. Он же придумывает изуверский метод решета [309].

Программа началась с заметки [305], 1925, и мемуара [306], 1926.

Если я не ошибаюсь, новые ученики Лузина (Новиков, Селивановский, Л. Келдыш, Ляпунов) направляются на дескриптивную теорию множеств.

6.2. Взгляд издалека. В 1940 году Гёдель доказал, что отрицание континуум-гипотезы не доказуемо в системе аксиом Цермело–Френкеля [175]. В 1963 году П. Коэн установил, что континуум-гипотеза вообще независима от этих аксиом. Это было первое утверждение такого рода, а дальше результаты посыпались как из рога изобилия, оказалось, что почти все давно стоявшие вопросы теории множеств являются недоказуемыми и неопровержимыми.

С другой стороны, когда-то давно была знаменитая книга Хаусдорфа <<Теория множеств>> [187], 1914, 1927, состоявшая из многочисленных положительных утверждений. Что происходило между 1927 и 1963 годом?

6.3. Взгляды Лузина на неразрешимость, 1925–1930. Книга Лузина <<Лекции об аналитических множествах>>, 1930, была книгой с многочисленными результатами по теории множеств в рамках аксиоматики Цермело–Френкеля, возможно, это была последняя такая оригинальная книга. Работа, однако, еще содержит умопостроения о связях между разными нерешенными проблемами. И вот, что Лузин писал в Заключении:

Автор этой книги склонен рассматривать проективные множества как объекты, определение которых не может быть вполне закончено: это чисто отрицательные понятия, которые ускользают от всякого вида положительного определения…. Автор рассматривает как неразрешимый вопрос о том, все ли проективные множества, измеримы или нет, так как, на его взгляд, возможности самих способов определения проективных множеств и меры в смысле Лебега несравнимы и, следовательно, лишены логических взаимоотношений»

На самом деле это он говорил уже в своей первой первой опубликованной заметке [305], 1925, по проективным множествам:

«Усилия, которые я сделал, чтобы решить этот вопрос, привели меня к следующему неожиданному заключению: существует семейство эффективных множеств, имеющее отображение на континуум [то есть континуальное семейство], таких, что неизвестно и никогда не будет известно, имеет ли произвольное множество этого семейства (предполагаемое несчетным) мощность континуума…, ни также — измеримо ли оно. … это семейство проективных множеств»

Он также говорил, что для проективных множеств невозможно установить, является ли любое такое множество объединением открытого множества и множества первой категории.

Цитируем Новикова и Келдыш:

На страницах своей книги Лузин высказывает мысль, что трудности, связанные с проблемой о мощности CA-множеств [дополнений до аналитических множеств], носят принципиальный характер и что она не может быть решена, исходя из принципов классической теории множеств [вопрос в том, верно ли, что несчетное множество этого класса континуально].

Во всех этих случаях Лузин оказался прав, эти вопросы независимы от аксиоматики теории множеств (ссылки и обсуждение см. у В. А. Успенского [455]).

По всей видимости, Лузин был первым человеком, который понял, что нерешаемые задачи теории множеств в действительности являются неразрешимыми. Продвижение в этих вопросах началось вскоре после смерти Лузина: в 1951 году Новиков показал, что измеримость по Лебегу проекций $CA$-множеств не доказуема. Впрочем доказательства независимости появились уже после работы Коэна.

Что касается положительной части, то Лузин с учениками продвинулись до пределов возможного. Цитируем слова В. А. Успенского [455] о работах В. Г. Кановея:

…Результаты в отношении двух последних проблем близки к тому, чтобы их можно было назвать уникальными в дескриптивной теории: кажется, еще никому не удавалось обнаружить разрешимую проблему среди серьезных проблем дескриптивной теории, обсуждавшихся, но оставленных открытыми в изысканиях классиков — Н. Н. Лузина и П. С. Новикова.

6.4. Континуум-гипотеза. Сначала об истории со Шнирельманом, который является важным героем нашего дальнейшего изложения. Вот как рассказывает Люстерник:

Несколько необычным был прием у Лузина впервые пришедшего к нему совсем юного Льва Генриховича Шнирельмана. Николай Николаевич посадил его и сказал: «Сидите, думайте — я буду смотреть на вас». Оказалось, ему снился сон, что придет мальчик с анкетными данными Л. Г. и решит континуум-проблему. Это уже из области иррационального и «Достоевского»…

Теперь Понтрягин:

Шнирельман рассказывал мне, что Лузин едва не загубил его как математика в самом начале его пребывания в университете. Лузин читал на первом курсе «Высшую алгебру». Хотя это не была его специальность, но он делал это для привлечения к себе студентов. Лузин обратил внимание на Шнирельмана и предложил ему заняться решением континуум-проблемы. При этом он сказал: «Бросьте все лекции, ничему не учитесь и только думайте об этой проблеме». Шнирельман, конечно, ничего не мог придумать по континуум-проблеме, а занятия он прекратил на целый год. При встречах Лузин говорил ему: «Ну, что? Вы думаете? Думайте! Думайте!» Шнирельман не смел сказать, что он не знает, что думать. Занятия в университете он прекратил на целый год и с большим трудом вошёл потом в курс нормального обучения.

Речь, видимо, идет о 1921 годе, когда Лузин еще не осознал неразрешимость задач теории множеств. Сам он над континуум-гипотезой много размышлял и активно искал разные к ней разные подходы, и, не надо себе представлять дело так, что Шнирельман пытался решить ее в одиночку.

А вот, что Лузин говорил на Первом Всероссийском съезде математиков (опубликовано в 1928 году)

Так прошло около двух десятков лет. За это время произошло следующее: не только не выяснилась математическая природа рассуждения Zегmelо, но, напротив того, к проблеме установления места continiium’a на алефической шкале были прибавлены еще и другие проблемы, частью связанные с трансфинитными числами, частью свободные от них — проблемы, вся обстановка которых представляет ту же самую степень безнадежности в смысле разрешения конечным рассуждением, каковая имеется в вышеуказанной проблеме об алефе continuum’a. При этом нисколько не смягчившемся положении дела вполне следовало ожидать возобновления спора. Не нужно думать, что здесь доминирующую роль играет психологический момент, связанный с неудавшимися попытками разрешения и немногими имеющимися в науке прецедентами <<доказательств невозможности>>. Всякая наука имеет свои собственные временно недоступные проблемы, решения которых приходится иногда ждать веками — теория чисел, например. Но обстановка таких проблем всегда в высшей степени сложная, и внимательный глаз, исследующий её, вскоре подмечает многочисленные нити, тянущиеся от исследуемой проблемы к многим вопросам и проблемам — решенным или нет — самых разнообразных математических областей, на первый взгляд совершенно чуждых области рассматриваемой проблемы. Ничего похожего нет в обсуждаемой обстановке: рассматриваемые проблемы теории функций⁹⁹⁹⁹ 99 Лузин имеет тут в виду дескриптивную теорию множеств характеризуются крайней простотой и полной изолированностью обстановки. Нет никаких нитей, связывающих их с проблемами вне теории функций: каждая из этих проблем формулирована в терминах теории функций и должна решиться в этих же терминах и методами и рассуждениями только теории функций. Решение должно произойти внутри области почти простыми средствами элементарной логики, причем число испытуемых комбинаций обычно весьма ограничено. И если такого решения уж вскоре же не находится — то в этом и повод к тревоге за прочность основ области.

А вот, что Лузин писал в 1935 году [319]:

В математической литературе не раз проскальзывали намеки на то, что возможны и другие гипотезы континуума. Среди них наиболее интересной мне представляется та, которая выражается алефическим равенством

$$2^{\aleph_{0}}=2^{\aleph_{1}}$$

Мы не станем доискиваться, с каким именем связано самое первое начертание этого равенства автором, который, действительно, серьезно мыслил его возможность. Мы назовем его пока <<второй гипотезой континуума>>.

Вторая гипотеза континуума мне представляется в той же самой степени изъятой от противоречий, как это имеет место и для первой гипотезы континуума. Мне думается, что со временем прогресс теории Hilbert’a будет настолько значительным, что позволит с успехом атаковать доказательство непротиворечивости и этой второй гипотезы континуума.

А тогда пред нами предстанет необходимость выбирать между различными гипотезами континуума, в равной мере изъятыми от противоречия. И этот выбор, вне всякого сомнения, будет продиктован одним только наблюдением фактов. Мы видим, насколько были проницательны слова E. Borel’я, писавшего: <<следует различать подлинную математику от чисто словесных логических спекуляций, в которых озабочены лишь одним совершенно отрицательным качеством: свободой от словесного противоречия>> (Теория меры и теория интегрирования, §3, 1914).

Понятно, что две континуум-гипотезы находятся в противоречии друг с другом, и тем самым Лузин считал, что они обе независимы от стандартной системы аксиом.

6.5. И снова о кризисе школы. Так или иначе, с середины 20х годов Лузин понимал и открыто говорил, что задачи теории множеств, которыми он занимался, по большей части неразрешимы. Если в 1916-1922гг он мог увлекать молодых людей необозримыми далями и выводить их в люди на задачах с простыми формулировками, причем задачах относительно простых, то теперь ситуация менялась на в точности противоположную. Удивительно скорее, что молодые люди при Лузине еще оставались, хоть в меньшем числе. Трудности нарастали на глазах, сам Лузин и его программа к 30ому году находились в кризисе. Понятно, что и интерес к его деятельности со стороны угасал. Окружающие видели много более интересных и содержательных тем для исследования. Новиков продолжил движение вперед и в итоге прорвался в математическую логику. Но это уже было в начале 40х годов.

6.6. Чего хотел Лузин? Еще раз цитируем Заключение к <<Лекциям по аналитическим множествам>>:

Но если допускать все множества, измеримые B, то необходимо допустить проективные множества. Следовательно, если желать ограничивать математический анализ лишь изучением вполне законченных объектов и вполне определенных взаимоотношений, то нужно пожертвовать некоторыми множествами, измеримыми В [борелевскими множествами], и даже некоторыми иррациональными числами. В конечном итоге вполне определимых иррациональных чисел имеется лишь счетное множество, хотя их перенумерование и не может быть осуществлено при помощи математического закона. Таким образом, арифметический континуум заведомо содержит неопределимые точки….

В конечном счете вопрос будет разрешен определенно лишь усилиями научной мысли, т. е. наблюдением математических фактов. Философские рассмотрения служат лишь для того, чтобы отличить истинно плодотворное направление от бесконечного множества других. Только два случая возможны: Или дальнейшие исследования приведут когда-нибудь к точным соотношениям между проективными множествами, а также к полному решению вопросов относительно меры, категории и мощности этих множеств. С этого момента проективные множества приобретут в математике право гражданства наравне е наиболее классическими из множеств, измеримых В…..

Или указанные проблемы из теории проективных множеств останутся навсегда нерешенными и к ним добавится множество новых проблем, столь же естественных и столь же недоступных. В этом случае ясно, что пришло время произвести реформу в наших идеях об арифметическом континууме.

Вопрос о <<реформе наших идей об арифметическом континууме>> встает совершенно естественно при чтении Лузина. Пытался ли он сам ее провести?

Цитируем Келдыш, 1974:

Остается еще добавить, что в ту эпоху, когда Н. Н. Лузин занимался дескриптивной теорией множеств, вокруг него объединялась группа его учеников, активно работавших в этой области. Н. Н. Лузин умел исключительно увлекательно говорить и при обсуждении иногда даже, казалось бы, самых простых вопросов указывать очень интересные далекие перспективы и связи с важными проблемами. Новизна его идей, важность их, особенно вопросов о существовании неразрешимых проблем, не только для теории множеств, но для всей математики, создавала среди окружавшей его молодежи обстановку большого энтузиазма. У всех, работавших в его группе учеников, было ощущение участия в очень важном и исключительно интересном деле. Задача, поставленная Н. Н. Лузиным, как уже было сказано выше, сводилась к следующему: решить те проблемы дескриптивной теории множеств, которые можно решить средствами теории множеств, и сформулировать те, для которых это невозможно……………….

В течение последующих пятнадцати лет Н. Н. Лузиным с группой его учеников эта программа была выполнена, хотя следует отметить, что вторая ее часть, касающаяся выделения неразрешимых проблем, тогда носила чисто эвристический характер. В то время еще не существовало методов, позволяющих устанавливать недоказуемость математических утверждений.

Но, что касается вопроса реформы, то Новиков и Келдыш, [216] давали отрицательный ответ на заданный вопрос:

Подойдя в своих работах к исследованию границ применимости принципов теории множеств, Н. Н. живо интересовался вопросами оснований математики. Сам он никогда не работал в этой области, но внимательно следил за ней и критически оценивал то, что в ней происходило.

Сомнения на этот счет могут оставаться. Цитата из <<Лекций об аналитических множествах>>:

По-видимому, при современном состоянии науки является преждевременным нападать на дедекиндовскую теорию иррациональных чисел, если только, желать, чтобы это нападение оказалось плодотворным, а именно дало новые положительные результаты, ускользающие от нас в области этой теории. Таким образом, мы ограничимся тем, что примем ее и будем рассматривать как промежуточный инструмент, считая возможным в дальнейшем указывать на некоторые трудности этой теории….

Целью теории множеств является вопрос чрезвычайной важности: можно или нет рассматривать линейную протяженность атомистическим образом как множество точек; вопрос этот, кстати, уже не нов и восходит к эллинам.

Но это опять вопрос о поиске реформы… Читатель может воспринимать вопрос Лузина как странный, но это во многом вопрос восприятия математики и математического опыта. Понимание, что в теории множеств задачи обычно неразрешимы, естественно должно было повлечь вопрос о том, <<правильна>> ли сама теория множеств. Вроде бы мы можем назначать произвольные ответы на некоторые вопросы (например ставить континуум в разные места <<алефической шкалы>>), что необычно для прочей математики, а с другой стороны в прочей математике ничего не будет меняться от того, какой мы ответ назначим. С другой стороны, почти во всех реальных математических построениях с континуумом на нем присутствует борелевская структура, причем она одна и та же, откуда бы мы континуум не брали; она уважается (почти всегда) при всех реальных математических манипуляциях. То есть выходит, что континуум – больше, чем множество. С другой стороны, борелевская структура - объект малопонятный (в этом смысле она хуже континуума, который хоть кажется понятным, если не задумываться над опасными вопросами). И - увы! - Лузин с Суслиным обнаружили, что борелевская структура сохраняется не всегда…

Опять цитируем Келдыш:

Он относился отрицательно к теории Брауэра – интуиционизму как к теории разрушительной. Однако и теорию Гильберта, и в частности её подход к решению труднейших задач теории множеств он не считал полноценной [на теорию Гильберта Лузин высказывал и оптимистические взгляды].

Н. Н. считал, что доказательство непротиворечивости континуум-гипотезы не является удовлетворительным решением континуум-проблемы. Он считал, что целью теории множеств является накопление фактов, которые позволили бы выбрать определённую гипотезу. Арифметический континуум, — говорил он, — должен быть единственным.

Замечу, что в отношении теоретико-множественного скептицизма Лузин был отчасти близок к другим сомневающимся начала XX века, Лебегу, Бэру, Борелю, Г. Вейлю [Hermann Weyl], а также раннему интуиционизму. Основными предметами сомнения были аксиома выбора, правомерность операции множества подмножеств, и то, что континуум можно рассматривать как множество.

Вот еще цитата из Лузина:

Мы не будем стараться дать определение слову назвать, нам кажется, что это достаточно примитивное понятие для того, чтобы его определение было по меньшей мере бесполезно; можно только постараться объяснить при помощи примеров смысл этого слова. Назвать функцию, множество это значит однозначно указать эту функцию индивидуальным образом без каких бы то ни было возможных двусмысленностей.

Одна из основных идей, которыми мы обязаны Лебегу, - это точное различение двух понятий: называемое и неназываемое множество….

Совокупность всех точечных множеств не имеет в объективной науке, каковой являются классические части математики, другого существования как чисто словесное; следовательно невозможно ее рассматривать как истинный математический объект, который может быть включен в рассуждения.

… Нужно включить в область незаконного самую совокупность действительных чисел… Одна из наиболее важных проблем теории функций действительной переменной - в преобразовании совокупности чисел в законную совокупность… или в том, чтобы назвать при помощи конечного определения класс чисел, инвариантных относительно всех преобразований классического анализа и алгебры, этот класс чисел будет составлять практический континуум, который используют математики.

Похоже, что у Лузина была идея ужесточения научного законодательства (вслед за Брауэром¹⁰⁰¹⁰⁰ 100 Последняя из цитированных сентенций близка к Борелю. Марксистские философы того времени не без некоторых оснований объединяли Бореля и Лузина под вывеской ¡¡эффективизм¿¿.). При этом классическая математика не должна была пострадать (это вполне ясно из лузинских речей), а с другой стороны, у Лузина были весьма высокие эстетические запросы (что явно не оговоривалось, но тоже ясно). Краевые условия на реформу крайне жесткие, и попытки реформы не последовало¹⁰¹¹⁰¹ 101 Во всяком случае ее не видно из опубликованных работ Лузина, я не видел и не слышал никаких известий о такой попытке.. А, возможно, – эта точка зрения скользит в публикациях Лузина – реформа считалась им преждевременной.

6.7. Скептицизм в отношении натурального ряда. У Лузина были и более радикальные сомнения. Например, Лузин(см. письма Выгодскому [105]) считал возможным введение актуальных бесконечно малых, сейчас мы знаем, что это в самом деле возможно.

Высказывал он и скептицизм в отношении натурального ряда. Приведем цитату из [314], эта статья – часть письма Куратовскому:

…Если я трачу время на рассмотрение этих вещей, то не потому, что считаю их действительно серьезными, а потому, что через множество чисто словесных существований, слишком легких, чтобы принимать их всерьез, я вижу слабый свет настоящей интуиции, могущим привести нас к совершенно неожиданным фактам, которые мы обнаружим, если следовать другому пути.…

Несмотря ни на что, я не могу рассматривать как данное множество целых положительных чисел, потому что сама идея актуальной бесконечности мне кажется мало естественной, чтобы рассматривать ее в себе. Однако критика бесконечности ужасно трудна, и мы начинаем понимать, какие трудности видел Борель, когда он писал:

<<Кажется неоспоримым, что математики делают или думают, что делают, из этой неограниченной последовательности

1,2, 3, 4, 5, 6,…

совершенно ясную идею>>.

Слова <<или думают, что делают>> очень характерны для точки зрения натуралиста.

Представляется трудным пройти мимо новых идей, к которым нас приводят кванты и исследования Дэ Ситтера [Willem De Sitter] и Лемэтра [Georges Lemaître]. Фундаментальная проблема состоит в том, чтобы выяснить, является последовательность положительных чисел вполне объективной? Кажется, что она почти объективна, и что имеются следы несомненной субъективности, такой, что нельзя говорить о последовательности целых положительных чисел всегда, во всех случаях, в одном и том же смысле. Однако в данный момент слишком преждевременно ставить жгучую проблему о единственности последовательности целых положительных чисел и говорить о конечных недостижимых числах, отправляясь от 1. Современная теория чисел весьма униформизирована методом полной индукции. И тем не менее наука о числах благополучно существовала в XVIIв. В то время существовали другие умственные привычки, которые не дошли до нас.

С точки зрения натуралиста, трансфинитные числа являются только очень большими конечными числами. Исследования о множествах – классификация Бэра и другие – приобретают совершенно новый аспект. Это исследования о конечных выборах, но надо принимать указанную предосторожность относительно слова <<конечное>>…

Я не считаю бесполезными усилия в изучении классов Бэра, аналитических и проективных множеств: они не являются в точности объектами, имеющими самостоятельную ценность, но движениями мысли, которые,будучи перенесенными в область целых положительных, позволят нам по аналогии открывать новые феномены, недостижимые другими методами.

Но я Вам уже писал об этих вещах.

Москва, 14 мая 1933г.

Цитата относится к 1933г. Ниже в п. 14, из несколько необычного исторического источника мы узнаем о том, что Лузин был уверен в неполноте арифметики на несколько лет раньше.

Автор не в состоянии понять, что именно Лузин имеет здесь в виду, да и сам он говорит о <<слабом свете>>. Может, он в самом деле хотел переделать рассуждения о проективных множествах в рассуждения о натуральных числах.

Эти сомнения так или иначе запомнились в московском математическом сообществе, см., например, статью П. К. Рашевского [400] <<О догмате натурального числа>>. К сожалению, через 10 лет после смерти Лузина на эту тему началась известная клоунада А. С. Есенина-Вольпина, см. [384], которая в итоге (уже позже и по иным причинам) имела для московской математики печальные последствия. Интересно, что ее поддержала гонительница Лузина С. А. Яновская (которая едва ли была в состоянии понять суть дела) и, до какой-то степени, главный противник Лузина Александров (который, к сожалению, в дело вникать не стал).

Отчасти, цель этого раздела - комментарии к книге Graham, Kantor <<Naming infinity>> [178], 2009 (там голословно излагается историческая схема развития дескриптивной теории множеств, но так как это целая книга, причем по-английски, приходится ее комментировать). С другой стороны, это повод упомянуть дискуссии 20–30х годов об основаниях математики, не последним из участников которых был Лузин.

7.1. Лузин, философия, философствования и философы. Об интересе Лузина к философии писалось выше, его философствующий взгляд на математику виден из многих цитат предыдущего параграфа.

Приведем длинную цитату из предисловия Лебега [288] к книге Лузина 1930г. Тут интересно и самом Лузине, и об отношениях математики и философии:

После первых крупных успехов теории множеств философы и математики и сочли, что настал момент протянуть друг другу руку через разделяющую их глубокую пропасть. Завязавшийся разговор с самого начала походил на игру в бессвязные слова; считалось, что тут всего лишь минутное недоразумение, еще одно усилие и взаимопонимание будет достигнуто. Но вспомнили о Зеноне Элейском и о парадоксе лжеца.

В мои студенческие годы мы охотно атаковали за чашкой кофе глобальные идеи: беседа разгоралась и казалась нескончаемой, когда один из нас восклицал: «Вот ты, для начала, существуешь ли ты? Я говорю «ты» для удобства, ведь существую один я…». Но тут мы осознавали, что надо идти работать, и расставались до завтра. С появлением Зенона и лжеца математики поняли, что им следует удалиться; но на следующий день они не вернулись, и не было кофе. Некоторые даже поклялись, что больше они на этом не попадутся; они приложили старания к тому, чтобы не сказать ничего такого, что позволило бы втянуть их в философскую дискуссию,— сожалея единственно о том, что им не удается, подобно Эрмиту, спрятать свои идеи в уравнения. Эрмит, мэтр, оставивший столь глубокий след в науке, которого сумели процитировать, лишь извлекая фразы из частной переписки.

Глубоко было разочарование среди математиков. Обратились к мужам, которых страстное желание все знать сделало философами и которые были одарены столь блистательно, что казались на самом деле способными все объять и все постичь; но заставить их выйти за рамки традиционной философии не удалось, и потому при создании научной философии, пригодной для науки, ученые положительно должны были рассчитывать только на себя самих. Для тех, кто долго и упорно трудился над техникой, это явилось бы делом, завершающим карьеру.

Однако постоянно стараться говорить только на техническом языке — разве значит хорошо подготовиться к этому делу? Не рискует ли проявить убогость мысли тот, кто, опасаясь дискуссий, никогда не говорит ничего хоть сколько-нибудь общего? Человек науки, занявший слишком сдержанную, недоверчивую позицию, никак не может надеяться, что в подходящий момент он будет содействовать созданию столь желанной для него новой философии.

К счастью, здесь, у г-на Лузина, другая позиция, обнадеживающая. У него тоже, может быть, есть некоторое недоверие к философии, но у него нет перед ней страха; у него есть философские интересы, и он в них сознает ся. Математические требования и философские требования у него постоянно соединены, даже, можно сказать, сплавлены. Хотя его книга — сочинение по математике, написанное математиком для математиков, почти на каждой ее странице отчетливо проступает эта тесная связь философских и математических мыслей, что придает монографии исключительную значительность и совершенно необычайную привлекательность.

Из письма Лузина к Выгодскому (речь идет где-то о 1906-1907 годе):

Лишь после этих 1/2 года на историко-философском факультете, где я слушал всех известных тогда философов и не вынес, почему-то страсти к их рассуждениям, я возвратился к математике, и приняв предложение Егорова, принялся за пополнение математического образования, не спрашивая советов и руководствуясь, как и раньше, случаем.

Но интерес Лузина к философии сохранился, на что есть много прямых и косвенных свидетельств¹⁰²¹⁰² 102 Лузин – Д. М. Петрушевскому, 26.8.1939 [131]:
Десять дней посвятил на учебник, который Учпедгиз все равно хочет выпустить и к которому я не только равнодушен, но и который вызывает у меня неприязненное чувство. Многое, очень многое, касающееся философского обоснования пространства, чисел, величины, времени, количества, бесконечности, категории ¡¡конечного¿¿, движения, изменения, счета и т.д. просто выкинули или сделали такие примечания, которые мне и в голову никогда бы не пришли… Поэтому я глубоко равнодушен к дальнейшим судьбам книжки, хотя ей и предсказывают некоторое педагогическое будущее.
Речь идет об учебном пособии ¡¡Теория функций действительного переменного¿¿ для педвузов. Вообще-то в учебных пособиях по естественно-научным предметам не принято философствовать и точку зрения Учпедгиза можно понять. Кстати, неприязнь к книге после долгой работы над ней – дело тоже обычное..

7.2. Академик-философ. Забавно, что в 1929 году Лузин был выбран в Академию по кафедре философии. Это было результатом интриги Крылова (который возглавлял выборы по только что объявленной кафедре философии). Предполагалось, что будут два философа, один - естествоиспытатель, другой - гуманитарий. В тот момент в АН СССР было лишь два академика-математика, Крылов и Я. В. Успенский. Цитируем Стенограмму:

КРЫЛОВ. Я просил бы приобщить к делу все материалы по представлению Лузина в академики. Я помню, что представленные работы Лузина не казались мне чисто математическими работами, а скорее работами философскими. Но мы провели его по кафедре математики. Успенский дал тот же отзыв.

Затаенная мысль у нас была такая в Комиссии, что оттого, что мы изберем его по кафедре философии, он не перестанет быть математиком, и, следовательно, мы получим лишнего математика, а философов и без того там довольно.

БЕРНШТЕЙН. А как произошел переход его с кафедры философии на кафедру математики?

КРЫЛОВ. А когда Яков Викторович [Успенский] уехал в Германию и отказался от звания академика, освободилась вакансия, и постановлением Общего собрания он был переведен.

Напомним, что это были экстремальные академические выборы 1929г. На второе место философа (гуманитария) шел тогда А. М. Деборин, продавливаемый верховной властью.

По математике академиками тогда были выбраны академиками Бернштейн, Виноградов, Н. М. Крылов, член-корами Александров, Б. Н. Делоне, Н. Г. Чеботарёв.

7.3. Книга Грэхема и Кантора. Теперь о работах Грэхема [Loren Graham] и Кантора [Michel Kantor], статье <<Два подхода к оценке математики как феномена культуры: Франция и Россия, 1890-1930г>> и книге <<Имена бесконечности>>. Авторы утверждают, что дескриптивная теория множеств в России была связана с имяславием.

Имяславие – православное религиозное течение, говоря о нем, обычно приводят цитаты типа:

«Бог — везде; и, конечно, Он находится и в Своём имени».

«Имя Божие есть Бог; но Бог не есть имя. Существо Божие выше энергии Его, хотя эта энергия выражает существо Имени Бога.»

В том, что такое имяславие на самом деле, надо разбираться по специальной богословской литературе (что само по себе представляет непростую задачу). В число сторонников этого течения входили, постоянно или временно, ряд известных философов, Владимир Эрн, Павел Флоренский, Сергий Булгаков, Алексей Лосев. Имяславцами были также математик Егоров и (временно) механик Бухгольц. Течение зародилось в 1908-1909 году, его поддержали русские монахи с горы Афон. В 1913 году Синод осудил имяславцев. Русские военные корабли вывезли монахов-имяславцев в Россию. Однако у имяславцев нашлись влиятельные сторонники, в итоге имяславие не было осуждено Церковью, а вывезенные монахи начали пропаганду (или проповедь, кому что больше нравится) имяславия.

Теперь цитируем книгу Грэхэма и Кантора, а затем их же статью [176]. По ходу мы делаем несколько замечаний, но обсуждение по сути – ниже.

Теорию множеств, которую блистательно разрабатывали во Франции, постиг сильнейший кризис, после чего на сцену вышли русские. Мы расскажем, как две разные духовности, связанные с разными культурами, привели к противоположным результатам: с одной стороны французскому скептицизму и неуверенности, с другой - к русскому творчеству и прогрессу. Главная идея книги заключается в том, что своеобразная религиозная ересь¹⁰³¹⁰³ 103 На всякий случай отметим, что православная церковь вердикта ¡¡ересь¿¿ в отношении имяславие не выносила. оказалась своеобразными акушерскими щипцами, вызволившими на свет новую область математики.

Продолжаем цитировать:

В свои зрелые и профессионально активные годы все трое -- Егоров, Флоренский и Лузин -- были глубоко религиозными людьми …В конце концов Флоренский и Егоров были арестованы коммунистическими властями по обвинению в смешении математики и религии и закончили жизнь в неволе¹⁰⁴¹⁰⁴ 104 Дела эти исследовались, Егоров (о его деле ниже п. Добавление к §. Исторический фон) и Флоренский обвинялись в участии в контрреволюционных организациях, а вовсе не в религиозно-математическом смешении. Подавляющее большинство участников дела имяславцев Добавление к §. Исторический фон никакого отношения к математике не имело, да едва ли математика интересовала тогдашнее ОГПУ. Егоров в итоге был подвергнут административной высылке в Казань. ¡¡Суд¿¿ над Лузиным подробно обсуждается в следующих двух параграфах, там тоже ни о каком религиозно-математическом смешении и помина нет.. (Одна из жестоких шуток истории заключается в том, что обвинение Флоренского и Егорова в смешении математики и религии было справедливым, и несмотря на противоположное предположение коммунистов, смешение это оказалось удивительно плодотворным для математики.) Третий из них едва избежал заключения, хотя и подвергся <<суду>> за идеологические отклонения. Из всех троих [т.е., Егоров, Лузин и Флоренский] именно священнику Павлу Флоренского предстояло предать новому синтезу математики и религии наиболее яркую форму, сыгравшую огромную роль в исследовательских математических работах Егорова, Лузина и их учеников…

Так как непрерывные функции описывают <<детерминированные>> процессы¹⁰⁵¹⁰⁵ 105 Отметим, что данная посылка ошибочна, даже если не иметь в виду нигде недифференцируемую функцию Вейерштрасса., то экспансию детерминизма в психологию, социологию и религию Флоренский рассматривал как разрушительный итог временного увлечения такими функциями в математике... Флоренский воззвал к <<заре нового, прерывного миросозерцания>> и призвал своих коллег, таких как Лузин и Егоров, развить этот новый подход, который как он думал, совместить математику, религию и философию¹⁰⁶¹⁰⁶ 106 Непонятно, как можно называть Егорова коллегой Флоренского. Продвинутый курс ТФДП в Московском университете с 1900-01 года читал Млодзеевский. Разрывными функциями до того занимался Бугаев, кстати научный руководитель Флоренского. Егоров в 1902-1903гг. год пробыл в Берлине, Париже (где, в частности, слушал Лебега), Геттингене. Он еще несколько раз выезжал за границу..

Во время большевистской революции Павел Флоренский жил в Сергиеве Посаде, городке неподалеку от Москвы, и религиозно и интеллектуально был близок к диссидентам из числа имяславцев. Он формулировал свои идеи на математическом языке и делился ими с Лузиным и Егоровым. В 1920-е гг. в Москве действовал «имяславческий кружок», в котором соединялись идеи религиозных диссидентов и математические концепции. Кружок состоял из пятнадцати или шестнадцати философов, математиков и религиозных мыслителей. Иногда они собирались на квартире Егорова, и на нескольких из этих встреч Флоренский представлял свои доклады. Здесь он излагал идею о том, что «точка, в которой встречаются божественная и человеческая энергия, есть «символ», который больше чем он сам»…

Флоренский понимал, что благодаря имяславцам вопрос «именования» получил совершенно новое звучание. Дать имя чему бы то ни было значило породить новую сущность. Флоренский был убежден, что математика – продукт свободного творчества человеческих существ и что она имеет религиозный смысл. Люди могут использовать Свободную Волю и обратить ее в перспектив ную математику и философию….

Развитие теории множеств стало для Флоренского драгоценным примером того, как наименование и классификация могут приводить к крупным научным открытиям. «Множество» являлось просто присваиванием названий в соответствии с произвольной ментальной системой, а не распознаванием типов онтологически сложившихся объектов. Когда математик создает «множество», давая ему название, он дает жизнь новой математической сущности¹⁰⁷¹⁰⁷ 107 Сравните со скептицизмом Лузина в отношении теории множеств, ¡¡множество чисто словесных существований, слишком легких, чтобы принимать их всерьез¿¿.. Наименование множеств является математическим актом, точно так же как, с точки зрения имяславцев, именование Бога – актом религиозным. Флоренский утверждал, что приходит время нового вида математики…

Таким образом коренное слово «имя» присутствовало в русском языке одновременно в качестве математического термина, обозначавшего новые виды множеств, и в качестве религиозного термина «имяславия» («имяславцы»). Действительно, большая часть работы Лузина над теорией множеств включала изучение эффективных множеств («называемых множеств»). Для Флоренского это означало, что и религия, и математика двигались в одном и том же направлении…

Перед Флоренским стоял вопрос аналогичный: «Возможно ли убедить себя в существовании Бога, не давая Ему определения?» Ответ для Флоренского и, позднее, для Егорова и Лузина был следующим: акт именования сам по себе дает объекту жизнь. Таким образом «именование» стало ключом и для религии и для математики. Имяславцы давали определение Богу, поклоняясь Его имени, математики давали определения множествам, присваивая им имена…

Изучая теорию множеств, французы хотели ясно идентифицировать ее философские, математические и психологические составляющие и сохранять их по отдельности. В противоположность этому, Лузин и некоторые его друзья верили в то, что математика связана с религией, но они не могли искренне говорить об этих связях в послереволюционный период из-за враждебного отношения к таким вопросам советского окружения. Они знали о проблемах с властями, которые возникнут немедленно, если взгляды, обсуждавшиеся на встречах «имяславского кружка», станут известны.

На эти работы было несколько русских рецензий, А. Геронимус, С. С. Демидов, А. Н. Паршин [162], В. А. Бажанов [89], В. Н. Катасонов [195] (написана с историко-религиозной точки зрения¹⁰⁸¹⁰⁸ 108 Избегая рассуждений на эту тему и предпочитая рассматривать вопрос со стороны математики, приведу две цитаты из этой статьи
¡¡Прежде всего, нужно сказать, что идея творения не имеет никакого отношения к имяславию. Имяславцы, призывая Бога, не творят Его, и нам не известен ни один из имяславцев, утверждавший нечто подобное… Поклоняясь имени Божьему, повторяя Иисусову молитву, имяславцы приближаются к Богу, как бы актуализируют Его присутствие для себя. Хотя подобное высказывание следует понимать скорее не как страдательность Бога, но как человеческое обращение к Богу… Но никогда речь не идет о творении.¿¿
¡¡Богословски достаточно грубое сближение идей имяславия с идеей творения проистекает у авторов рецензируемой книги из их желания связать имяславие и математические конструкции теории множеств.¿¿), Г. Синкевич [431]. В рецензиях указаны многочисленные несообразности, ошибки, голословные утверждения и натяжки. Основная идея книги не выдерживает критики. Следующий пункт содержат некоторые дополнительные доводы.

7.4. Исторические несообразности. Нам говорят, что Флоренский, Егоров и Лузин были имяславцами, математиками и занимались дескриптивной теорией множеств. Это умопостроение ложно.

a) Флоренский был сторонником имяславия (или, по крайней мере, высказывал к нему симпатии). Он учился на Московском Физмате, и это повлияло на его мышление, часто его называют математиком, но никаких его научных математических работ (опубликованных или рукописных) не известно. Есть философствования на основе математического образования, но это не профессиональная математика¹⁰⁹¹⁰⁹ 109 В связи с теорией множеств у него была статья 1904г. ¡¡О символах бесконечности¿¿ [142]. Это что-то вроде религиозно-философской популяризации канторовской теории. Там говорится о мощностях, их сравнении, о том, как можно строить большие мощности (путем последовательного применения операции степени). Сказано вскользь определение вполне упорядоченного множества и сказано несколько слов об ординалах (трансфинитных числах). Сейчас часто произносятся сентенции типа того, что это было ¡¡первое развернутое изложение теории трансфинитных множеств Кантора¿¿ в России. Это сильное преувеличение как в отношении развернутого изложения, так же, как и сильное преувеличение в отношении слова ¡¡первый¿¿, см. [89]. Стоит отметить, что сохранились записи лекций Млодзеевского 1902г., сделанные Флоренским, в которых последовательно излагалась теория множеств до теории ординалов включительно [367].. Следов научного влияния Флоренского на математиков тоже не видно (и вообще это было бы странным при отсутствии научных работ).

Отношение Лузина и Егорова к математическим сочинениям Флоренского было отрицательным. Из письма Лузина жене от 3 августа 1908 [112]:

Как только он показал свои работы по математике – опять старое зашевелилось во мне мнение: все его работы не имеют цены в области математики. Намёки, красивые сравнения – что-то упивающее и обещающее, дразнящее, манящее и безрезультативное¹¹⁰¹¹⁰ 110 Весьма понятная характеристика, если посмотреть, например книжку Флоренского ¡¡Мнимости в геометрии¿¿, 1922.. И под конец я перестал понимать, что же такое Флоренский?

А вот рассказ А. Ф. Лосева:

Далее [речь идет о работе <<О мнимостях в геометрии>>] отец Павел говорит… а если тело движется со скоростью, большей, чем скорость света? Тогда-то что получается?! Согласно этой формуле [для энергии] получится не единица, не нуль вместо подкоренного выражения, а мнимая величина… То есть [тело] становится идеей, не имеющей объема….

И все же я знал хороших математиков, которые дрожали от ненависти при чтении этих страниц.

Хотя Флоренский там и говорит, что он советовался со своим университетским товарищем Николаем Николаевичем Лузиным, – они вместе в 1904 году окончили математический факультет, товарищи по учебе. Так вот тот, пишет Флоренский, прочитал и одобрил.

Но я близко знал учителя академика Лузина – это Дмитрий Федорович Егоров, крупнейший математик с мировым именем. Так вот он нервно-отрицательно относился к этим умозаключениям.

Когда я с ним беседовал -- а он всегда был корректный человек, джентльмен, -- при упоминании об этом рассуждении он напрягался и терял самообладание¹¹¹¹¹¹ 111 Вот что писал [219] о Лосеве Кольман, который упоминался в §1 и о котором еще много будет говориться ниже.
То, что математика служила мракобесию не только в прошлом, но и оказывает ему услуги в настояшем, всем известно. Такой черносотенный идеалист как Лосев, в книге, вышедшей в Москве в 1927году (¡¡Античный космос и современная наука¿¿) ссылается на другого попа Флоренского, на его книгу ¡¡Мнимость в геометрии¿¿. Сам от себя Лосев добавляет рассуждение о том, как теория относительности приводит неизбежно к платонизму. Вот основная формула теории относительности: известное смещение
$\beta=\sqrt{1-v^{2}/c^{2}}$
Здесь, говорит он, весь платонизм в этой формуле.
Забавно, как подобные джентльменские дискуссии преломляются в современной литературе. Вот что пишет Тахо-Годи в биографии Лосева (книге, вообще, весьма качественной):
Книги А. Ф. Лосева были теснейшим образом связаны с современностью. Он писал не просто об античном космосе, но о достижениях современной науки, самых последних, наиболее интересных, но и опасных в 20-е годы, да и не только тогда (например, теория относительности Эйнштейна, знаменитая формула Лоренца, математические теории П. А. Флоренского).
О, Русская Земля! ….

Между двумя отрывками есть известное противоречие, но мы не можем знать, что на самом деле говорил Лузин Флоренскому, а из многих других источников знаем о чрезмерной вежливости Лузина. А отношение Егорова к математике Флоренского описано ярко.

Теперь мнения Егорова и Лузина об отношениях математики и метафизики. Из воспоминаний Н. М. Бескина (описываются 20е годы):

Н. Н. Лузин рассказывал нам об интересном человеке П. А. Флоренском. Они окончили университет одновременно… Н. Н. Лузин считал Флоренского талантливым математиком. Он сожалел, что П. А. Флоренский, окончив университет, отверг предложение остаться в аспирантуре по математике и посвятил себя богословию. Он считал книгу Флоренского <<Столп и утверждение истины>> метафизической… Следующее высказывания Лузина я помню почти дословно

— Метафизика отделена от науки непроницаемой стеной. Между ними нет никаких связей. В метафизике может быть застой, а может быть расцвет и бурная кипучая деятельность. Ни в том, ни в другом случае, это не окажет ни малейшего влияния на процессы, происходящие в науке.

Письмо Егорова Лузину от 27.2(12.3)1906:

… Вы говорите о перемещении центров в миросозерцании. Мне думается, что научная работа, ее направление и даже вкусы в этой области не должны бы зависеть от миросозерцания. Миросозерцание - само по себе, а наука - сама по себе!

б) Егоров. Он был имяславцем, был математиком, но работ по дескриптивной теории множеств у него не было. По ТФДП он опубликовал лишь две заметки в Comptes Rendus [126], [127] 1911 и 1912 года (вторая заметка - реакция на теорему Лузина о существовании первообразной), обе вышли до вывоза имяславцев с Афона (и до начала распространения имяславческого учения в России). Список работ Егорова есть в [269].

Егоров отделял научную деятельность от общественных и философских взглядов. В 20-30е годы ультралевые склоняли его налево и направо в связи с его реакционными общественными взглядами и (открытым) отрицательным отношением к марксизму (много таких сентенций есть в Стенограмме). Но отношение к нему как к математику оставалось уважительным и никто не обвинял его в смешении общественных взглядов и математики (разве что Хворостин и Райков обвиняли его в занятиях чистой математикой, что с их зрения было предосудительно; Яновская громила его за отсутствие марксисткой диалектики на заседаниях мат.общества; Люстерник с сотоварищами обвиняли Егорова в отсутствии политических докладов на Матобществе и недостаточный вклад математики в строительство социализма).

в) Лузин. Он был основной фигурой дескриптивной теории множеств в 1920х годах. Он был православным (о чем есть многочисленные известия из разных периодов его жизни).

Но утверждения о его имяславии (или склонности к имяславию) и влиянии религиозного мистицизма на его математические работы ни на чем не основано.

Надо иметь в виду, что объем <<Собрания сочинений>> Лузина 2000 страниц, есть сотни страниц работ, в него не вошедших (и, кстати, Лузин много в своих работах философствует). Опубликована переписка Лузина со многими людьми. Он сам – герой многочисленных рассказов современников, писем, дневников. Многие из этих источников носят неподцензурный характер. … Никаких следов иррационального мышления в математике у Лузина никто не предъявлял. Нет и никаких сведений о его имяславстве.

Есть тонкое (или тончайшее) понимание предметов, которыми он занимался, но нет ничего, выходящего за эти рамки. Да, он был православным, интересовался философией, в том числе религиозной. Он дружил с Флоренским (по крайней мере, в молодости), интересовался (и увлекался) его философией. Но не видно никаких оснований утверждать что-либо большее.

Никаких упоминаний <<имяславства>> Лузина в источниках нет. Конечно, всегда можно настаивать на неполноте (но здесь источников слишком много, будь у Лузина профессиональный мистицизм, он где-нибудь бы прорвался). Но некоторые источники дают прямой отрицательный ответ на этот вопрос.

1) Тахо-Годи [442] (вторая жена А. Ф. Лосева) перечисляет участников московского имяславского кружка, их немного, человек двадцать пять, Лузина среди них нет¹¹²¹¹² 112 Там нет и никого из лузитан. Есть один математик, кроме Егорова, Николай Михайлович Соловьёв, по-видимому он совпадает с автором двух статей по геометрии 1902-1903гг., видимых Zentralblatt’ом. Кроме того в кружке было несколько людей, связанных с Московским Физматом, механик Бухгольц, В. М. Лосева (жена Лосева), защитившая диссертацию по небесной механике (про возмущение двойной звезды пролетающей мимо звездой), и молодые люди В. Н. Щелкачев (?), В. Л. Олсуфьев (ум. 1929), П. А. Черемухин (1905-1991), человек со сложной биографией, по словам Щелкачева перед Войной он стал кфмн в Сталинграде. Как будто не видно, чтобы они имели какое-либо отношение к дескриптивной теории множеств. К 1929г. московский имяславческий кружок, полураспался.. При этом Лузин (с характеристикой <<великий математик>>) ей, разумеется, был известен, и про общение Лосева с Лузиным она упоминает.

2) Имяславцев привлекали по делу 1930 года (под него попал Егоров; в деле упоминался Бухгольц, который тогда уже отошел от имяславия). Документы эти видел историки С. С. Демидов, [109]), Лузин там не фигурирует…

г) Дескриптивная теория множеств. Лузин занимался ей не в одиночку: а со своими учениками Александровым, Суслиным, Колмогоровым, Лаврентьевым, Гливенко, Новиковым, Келдыш, Селивановским, Ляпуновым¹¹³¹¹³ 113 К 1940-41гг. в дескриптивной теории множеств работали также ученики Новикова В. Я. Арсенин, З. И. Козлова, В. Янков.. Выход в эту область был совершен совместными усилиями Александрова, Суслина и самого Лузина. В Ленинграде этой наукой занимались ученики Фихтенгольца Л. В. Канторович и Е. М. Ливенсон. Если я не ошибаюсь, никаких следов ни имяславия, ни христианского мистицизма у перечисленных людей не известно. Более того, про многих из них мы можем твердо заключить, что имяславцами они не были.

В Польше дескриптивной теорией множеств занимались Серпинский и Куратовский, в Японии – Кондо (Kondô), были и статьи фон Неймана. Кажется, никого из них мы не тоже не подозреваем в причастности к имяславию.

д) Понятие <<называния>> у Лузина. Об этом пойдет речь в последнем пункте настоящего параграфа.

7.5. Дискуссия об аксиоме выбора. Эта аксиома была основным около-философским пунктом, около которого ломали копья математики первых трех десятилетий XX века. Сейчас работающие математики обычно мало интересуются этой дискуссией (о ней есть большие интересные исследования [381], [366]), а историко-математические комментарии на этот счет часто содержат неточности или аберрации зрения.

Напомню, что аксиома выбора (она же аксиома Цермело) состоит в следующем. Пусть есть семейство (множество) непересекающихся множеств $A_{x}$, где $x$ пробегает некоторое множество $X$. Тогда существует множество $S$, содержащее по одному элементу $a_{x}$ из каждого множества $A_{x}$. Если множества $A_{x}$ пересекаются, нужно сказать чуть аккуратнее, например, что есть отображение $\psi:X\to\cup A_{x}$, такое, что $\psi(x)\in A(x)$ для всех $x\in X$.

Если просто взять и выбросить Аксиому выбора из аксиоматики теории множеств, то последствия для математики окажутся довольно тяжелыми. Но острые возражения касались, в основном, случая, когда $X$ несчетно. Аксиому счетного выбора критики, скорее, были склонны принимать. Есть более сильная версия аксиомы счетного выбора, так называемая Аксиома зависимого выбора¹¹⁴¹¹⁴ 114 Пусть $F$ – многозначное всюду определенное отображение множества $X$ в себя (формально: рассматривается подмножество $\Phi$ в $X\times X$, такое, что проекция $\Phi$ на первый сомножитель сюръективна). Тогда для любого $x_{0}\in X$ существует бесконечная последовательность $x_{j}$, такая, что $x_{j+1}\in F(x_{j})$. (Paul Bernays, 1942). Она сильнее аксиомы счетного выбора и для обычной математики, видимо, достаточна (мы привыкли произносить использующие ее рассуждения не задумываясь).

Ниже под словами <<аксиома выбора>> мы имеем в виду ее сильную форму, обеспечивающую несчетный выбор.

На первый взгляд, аксиома выглядит вполне безобидной и самоочевидной и для несчетных множеств $X$. Но сформулировавший ее в 1904г. Цермело сходу доказал <<теорему Цермело>>: любое множество допускает вполне упорядочение¹¹⁵¹¹⁵ 115 Упорядоченное множество называется вполне упорядоченным, если любое его подмножество имеет минимальный элемент..

Эта теорема сразу вызвала резкое неприятие со стороны ряда математиков, в особенности Бореля, Бэра и Лебега (дискуссия началась в 1905г. в <<Пяти письмах о теории множеств>>. [185]). Вот первое возражение Бореля [101], цитируем перевод по [365]:

Приведя затем такое рассуждение: чтобы вполне упорядочить произвольное множество $M$, достаточно выбрать в нем некоторый элемент, которому мы припишем ранг 1, потом отличный от него другой элемент, которому припишем ранг 2, и т. д. трансфинитно, т. е. до тех пор, пока не исчерпаем все элементы множества $M$ последовательностью трансфинитных чисел,— Борель продолжал: «Но ни один математик не станет рассматривать это рассуждение как законное. Мне кажется, что возражения, которые можно выставить здесь, действительны и для всякого рассуждения, в котором предполагается произвольный выбор, совершенный несчетное множество раз; такие рассуждения находятся вне пределов математики»

Кстати, сразу подчеркнем, аргументы Бореля относятся не к безобидно звучащей аксиоме, а к следствию из нее (теорема Цермело: любое множество может быть вполне упорядочено).

Обсудим некоторые другие следствия. Рассмотрим теорему Хана–Банаха (которая, впрочем, тогда еще не была известна). Пусть дано пространство $Y$, подпространство $V$ и линейный ограниченный линейный функционал $\ell$ на $V$. Мы хотим показать, что функционал можно продолжить на $Y$ без увеличения нормы. Добавим к $V$ один вектор $y_{1}$. Доказывается лемма, что функционал можно продолжить на подпространство $V+{\mathbb{C}}y_{1}$. Добавим второй вектор $y_{2}$. Дальше можно сказать <<и так далее>>, и сказать, что поэтому функционал продолжается на все пространство $Y$. Если объемлющее пространство $Y$ сепарабельно, то мы можем можем выбрать последовательность $y_{1}$, $y_{2}$, …, чья линейная оболочка плотна в $Y$, в итоге мы получим ограниченный линейный функционал на плотном подпространстве, дальше мы его продолжим по непрерывности. Но говорить <<и так далее>> можно и для несепарабельных пространств, имея в виду трансфинитную индукцию (предварительно вполне упорядочив пространство $Y$), и рассуждение все равно будет по сути верно (в рамках аксиоматики, включающей аксиому выбора).

Результат, однако, для несепарабельных пространств будет странным. Если в качестве $Y$ взять пространство $L^{\infty}[0,1]$, то ограниченные линейные функционалы имеют вид

где $\nu$ – конечно-аддитивный заряд (знаконеопределенная мера) конечной вариации. Однако ни одной конечно-аддитивной меры, которая не была бы счетно-аддитивной, предъявить невозможно. То есть пространство, двойственное к $L^{\infty}[0,1]$, состоит из <<осязаемой>> части, которая состоит из счетно-аддитивных зарядов, или проще, линейных функционалов вида

и большой <<неосязаемой>> части, <<существование>> которой обеспечивается трансфинитной индукцией (сейчас чаще ссылаются на эквивалентную ей лемму Цорна).

Ситуация становится еще более странной, если рассмотреть банахову алгебру $L^{\infty}[0,1]$. Согласно теореме Гельфанда, множество $\Omega$ всех характеров (непрерывных гомоморфизмов этой алгебры в ${\mathbb{C}}$) является компактным пространством. Каждой функции $f\in L^{\infty}[0,1]$ ставится в соответствие функция $F$ на $\Omega$, определенная формулой

Это соответствие устанавливает изоморфизм между банаховой алгеброй $L^{\infty}[0,1]$ и алгеброй всех непрерывных функций на $\Omega$.

Все прекрасно, но ни одной точки из $\Omega$ предъявить нельзя (кто никогда не задумывался над такими вопросами, может попробовать).

Приведем описание дискуссии в изложении Лузина [315]:

…впервые в математике встал вопрос во всей его остроте о существенной необходимости делать различие между <<тем, что есть на самом деле>> (= реальность) и „тем, что может быть доказуемо для человеческого интеллекта (= познание)— вопрос мало новый для философии, прибавим. Едва только появился на горизонте этот вопрос, как не стало обычного единомыслия математиков, тотчас же разбившихся на толки. Для одних, получивших название идеалистов, <<все это — слишком антропоморфично: надо ни на одну минуту не забывать о самом предмете и поменьше говорить о человеческой возможности его охватить, — говорит же нам палеонтология о фауне третичной эпохи или астрофизика — о строении всей поверхности луны, хотя в первом случае тогда не было человека, и во втором случае имеется невидимая половина у нашего спутника. Это мнимое злоупотребление категориями времени и пространства не мешает быть упомянутым дисциплинам <<истинными науками>>. <<Мало ли вещей на свете, о которых мы не знаем и о которых мы никогда не узнаем. Вот, например, капля воды. Число молекул конечно, — но какое оно? Я не знаю и никогда не узнаю — и это еще не резон уничтожать кинетическую теорию материи. Все это — слишком антропоморфично>> (Адамар).

Для других, по иронии судьбы получивших прозвище реалистов, необходимо избегать жонглирования с символами, которые не соответствуют ничему. Истинная наука никогда не будет сборищем пустых слов и чисто логических понятий без концепций. Наука не есть логомахия.. За словами всегда должна скрываться сама реальность. Рассуждение Цермело — только греза, так как каждый из идеалистов, говоря о выборах, выбирает и грезит по-своему, и нет не только возможности сообщить своему собеседнику о проделанных в бесконечном количестве выборах, но и быть согласным даже с самим собою. Построение, которое нельзя описать, рассуждение, немогущее быть выполненным во всех его шагах до конца, — все это находится вне науки. Победы и горести в мире призраков не окажут никогда никакого эффекта — ни задерживающего, ни ускоряющего — на ход науки, занятой открытием конечных соотношений между вещами мира чувств или мира концепций (Борель).

Эта, к изумлению самих математиков, обнажившаяся разница взглядов с течением времени не смягчилась, но была просто отмечена и констатирована. По молчаливому соглашению решено было не настаивать на ней и не углублять ее, но подождать новых фактов ….

Возобновление спора произошло в два-три последние года, и это произошло в столь подчеркнутой и ни перед чем не останавливающейся форме, что дало повод Адамару говорить о подлинном <<землетрясении в математике>>. И при том это потрясение отнюдь не ограничивается <<окраинными владениями математического царства>> — что было бы простою болезнью роста науки, связанною с неладами и неустройствами при недавней ассимиляции какого-нибудь нового понятия,—-но идет в самую глубь его, опрокидывая и разрушая все, что считалось прочным со времени Ренессанса.

Атака повелась <<реалистами>> на этот раз на принцип исключенного третьего, и авторами ее явились Брауэр (Brouwer) и Вейль (Weyl). Этот принцип поставлен ими под категорическое сомнение. Так как он все-таки действенен для текущей жизни, то Брауэр считал его законным лишь для конечных множеств, отрицая его применимость к каким бы то ни было бесконечным множествам — включая сюда и натуральный ряд. И дабы объяснить его действенность в области обыкновенной логики, Брауэр изменяет порядок вещей, объявляя логику лишь частью теории конечных множеств….

Интуиционизм в тех его формах, которые он принял у последователей Брауэра и Вейля и в которых, прибавим, неповинны его инициаторы, представляет из себя скорее игру ума, чем науку. Он есть, в сущности, смесь обостренной критики и догматизма теологического характера. Он возводит конечное в догму; но та <<революция>>, которую он обещал внести в математику, является не освобождением мысли, но загромождением путей исследования, т. е. в сущности, одним из реакционных запретов мысли.

Лично мне кажется, что мнение Адамара о необходимости прекращения бесполезных и не могущих ничего выяснить споров — вполне справедливо. Необходимо в самом деле подождать новых фактов, касающихся возможности полной арифметизации континуума. Из всех тезисов Брауэра и Вейля самым интересным является утверждение, что континуум не есть множество точек.

В этом отрывке и в большинстве более поздних описаний дискуссия выглядит как философско-логическая. Это было и так, и не так.

Надо думать, участники дискуссии имели разные философские взгляды. Но у них были и различия в математическом опыте. Приведем слова Лебега в дискуссии на международном съезде математиков в Цюрихе, 1932, см. [173] (цитируется по [366]):

Когда 35 лет тому назад пороховая бочка взорвалась от подожженного г.Цермело фитиля, то обнаружился один замечательный факт: все те, кто до того времени пользовался множествами, были против аксиомы выбора; все, кто не пользовался, были за аксиому выбора. Это – любопытный факт, и можно было бы поставить вопрос: то ли нас сделала реакционерами закоренелая привычка обходиться без явно сформулированной аксиомы выбора, то ли здесь была другая причина.

Ровно так оно и было. Именно Борель, Бэр и Лебег применяли нетривиальную теорию множеств к функциям действительного переменного¹¹⁶¹¹⁶ 116 То же замечание относится к Лузину, который занимался нетривиальной теорией множеств. Кажется, Хаусдорф все же был исключением. (в прочих областях математики множества, если и использовались, то как удобный язык). Эти французы были против следствий, которые извлекались из аксиомы выбора. И именно они понимали этот предмет лучше кого-бы то ни было, дело было даже не в странности следствий – вроде парадокса Банаха–Тарского (которого, впрочем, в момент начала диспута еще не было), – а том, что эти следствия относились к какому-то потустороннему меру, не имеющему отношения к обычной математике). Но коль скоро следствия согласно всем правилам логики извлекались из новой аксиомы, то они пытались найти логические и философские доводы против нее самой. И здесь уж конкретный человек применял ту философию, к которой был горазд.

Аксиома выбора утверждает существование множества из представителей, В связи с этим развернулись споры о теоремах существования и о том имеют ли смысл теоремы существования, которые не дают возможность найти сам существующий объект. Я не буду их цитировать, лишь отмечу, что слова <<теорема существования>> могут иметь в математике разный смысл.

Первый пример -- теорема существования и единственности для обыкновенных дифференциальных уравнений. Обычное доказательство (со сведением к интегральному уравнению и решением его методом последовательных приближений Лиувилля--Пикара), по существу, конструктивно и дает способ приближенного нахождения решения с любой точностью¹¹⁷¹¹⁷ 117 Вполне конструктивно и доказательство со сходимостью ломаных Эйлера. В качестве средства для реального вычисления они сомнительны, но теоретически ответ дают.. Точно так же конструктивно обычное доказательство теоремы существования для решения задачи Дирихле для уравнения Лапласа путем сведения задачи к интегральному уравнению.

Второй пример - доказательство Кантора существования трансцендентных чисел. А именно, множество алгебраических чисел счетно, а множество всех вещественных чисел несчетно. Поэтому неалгебраические числа существуют. Это доказательство дает способ построения трансцендентного числа. А именно, мы точно формулируем правило, нумерующее алгебраические числа отрезка $[0,1]$. Составляем из них список и пишем действительное число, которое отличается от $n$-ного числа списка в $n$-ном знаке. Этот пример, по-видимому, отличен от предыдущего. Там мы имели возможность получать решение с любой степенью точности, а здесь вопрос о точности бессмысленен.

Третий пример. Доказательства от противного. Например, докажем, что гладкое отображение $f$ замкнутого единичного шара $B$ в себя имеет неподвижную точку (ослабленный вариант теоремы Брауэра). Допустим, что такой точки нет. Для $x\in B$ рассмотрим луч, идущий из точки $f(x)$ в точку $x$. Пусть $\psi(x)$ – пересечение луча со сферой $S$. Получается непрерывное отображение $\psi:B\to S$, тождественное на сфере (ретракция). Мы можем стянуть сферу в точку по шару. Применяя к этой гомотопии отображение $\psi$, мы получаем, что сфера стягиваема по себе, т.е. гомотопна точке. Поэтому все замкнутые формы на сфере должны быть точны. Это касается, в частности, стандартной формы объема. Но тогда интеграл от этой формы по сфере равен 0, что, очевидно, не верно. Поэтому неподвижная точка существует. Однако никакого способа поиска этой точки наше доказательство не дает.

Четвертый пример – это упомянутые выше характеры алгебры $L^{\infty}[0,1]$, существование которых доказывается с помощью аксиомы выбора.

На первый взгляд, третий и четвертый пример однотипны, в том смысле, что мы устанавливаем существование объекта, не предъявляя способа его нахождения. Однако различия начинаются на следующем шагу. Зная наличие неподвижной точки, мы можем с ней работать и при желании мы можем ее какими-то другими способами искать. Эта точка так или иначе включается в общую картину анализа. Но мы не найдем характера алгебры $L^{\infty}[0,1]$ ни точно, ни приближенно, мы знаем только то, что они есть, и что их много. Следствия для обычного анализа из их существования извлекать проблематично, а если это и получится, то, скорее всего, окажется, что это можно делать напрямую, без привлечения аксиомы выбора и банаховых алгебр.

Приведем на этот счет две цитаты из Лузина. Сначала из [315]:

Если теперь сойти с принципиальной почвы и перейти к практике текущей математической работы, то, с одной стороны, в пользу аксиомы Цермело говорит ее «очевидность», величайшая простота ее применения в математических рассуждениях, чрезвычайная легкость получения при ее помощи самых разнообразных примеров, носящих хотя иногда исключительно парадоксальный характер, но все же не повлекших до сих пор ни к какому противоречию (например, Хаусдорфу удалось разделить шар радиуса $R$ на такие четыре непересекающиеся попарно части $A$, $B$, $C$, и $D$, что, двигая, как твердые тела, части $A$ и $B$ и прикладывая надлежащим образом их друг к другу, он получил опять шар радиуса $R$, и, двигая так же точно и прикладывая части $C$ и $D$ друг к другу, он получил второй такой же шар радиуса $R$. Множества $A$, $B$, $C$, и $D$ суть неизмеримые и образованы Хаусдорфом при помощи аксиомы Цермело). С другой же стороны, против нее говорит именно эта самая чрезвычайная легкость ее применения и немедленность даваемых ею ответов, так как математические сущности, сформированные при помощи ее, не крепки, не обладают устойчивостью, имея слишком расплывчатые, неопределенные свойства, чтобы практически служить затем точкой опоры для математических рассуждений, направленных уже на классические математические предметы. Напротив, образование математического предмета без аксиомы Цермело часто представляет чрезвычайные трудности, зато такой математический предмет будучи построен, почти всегда имеет большую ценность для дальнейших изысканий».

Мы видим, что Лузин рассматривает принятие или непринятие аксиомы выбора не только и не столько как априорный логическо-философский вопрос, сколько вопрос о следствиях, которые могут быть из этой аксиомы извлечены. В целом его отношение было скептическим. Например, [306]:

применять свободный выбор — это значит, по моему мнению, жонглировать соединениями пустых слов, смыслу которых не соответствует никакой интуитивно доступный факт.

Однако Лузин сознательно использовал ее в части своих работ.

7.6. Что случилось с аксиомой выбора в дальнейшем, и почему сейчас против нее мало кто возражает? В 1940г. Гёдель доказал непротиворечивость этой аксиомы (то есть, если теория множеств без аксиомы выбора непротиворечива, то она остается непротиворечивой и при ее добавлении). Но, скорее всего, решающую роль сыграло не это.

Если выкинуть сильную форму аксиомы из аксиоматики (оставив, вместо нее аксиому зависимого выбора), то ничего страшного с математикой не случится. Возникнет, однако ряд неудобств технического характера. В условиях некоторых теорем придется делать оговорки, например, в теореме Хана–Банаха или теореме Крейна–Мильмана придется накладывать условие сепарабельности пространств. Соответственно, при применении теорем придется оговорки проверять (что иногда бывает не совсем приятно). Иногда при доказательствах дешевле сослаться на аксиому выбора, чем ее обойти (например, существование меры Хаара). Можно заметить, что кратчайшее определение аменабельности группы имеет в виду аксиому выбора (хотя на самом деле, у этого понятия есть эквивалентные формы, не имеющие этой аксиомы в виду). Тоже самое касается теоремы о короне… В общем есть разные возможности для неудобств…

Есть неудобства и другого плана. При преподавании математики для математиков с отменой аксиомы выбора останется слишком много неразрешимых вопросов. Например, существует ли неизмеримое множество? Существует ли разрывный линейный функционал на гильбертовом пространстве? (и т.д и т.п.). Без конца запинаться на тему о том, что данный вопрос неразрешим как-то неуютно.

Неудобства аксиома выбора тоже создает (однако кому она не нравится могут ее и не применять), но неудобства при ее отмене их перевешивают. Несмотря на осмысленность критики начала XX века вопрос на сегодняшний день решается таким прагматически-эстетическим образом.

7.7. Называемые множества. В связи с бурными дискуссиями начала XX века естественно возник вопрос о том что такое <<явно описываемые множества>> (есть много других слов, употребляемых в этом контексте, <<конструктивные>>, <<эффективные>>, <<хорошо определенные>> и т.п.). Лузин часто употреблял слова <<называемое множество>>, <<называть>>. В основном этот термин встречался в его работах на французском, <<ensemble nommé>>(см. выше в п. 6 длинную сентенцию Лузина на эту тему). Называемое множество – это множество, которое можно однозначно описать конечной фразой русского языка в соответствии с правилами описания, принятыми в теории множеств. Понятно, что таких множеств может быть лишь счетное число. В частности, можно <<назвать>> лишь счетное число действительных чисел.

Слово <<ensemble nommé>> появились в 1905 году в мемуаре Лебега [286]. Это та самая статья, где был ляп, найденный Суслиным, и которая в остальных отношениях замечательна (и оказалась отправной точкой для разных размышлений Лузина). Там Лебег доказывает непустоту всех классов Бэра¹¹⁸¹¹⁸ 118 Нулевой класс Бэра состоит из непрерывных функций. Первый класс - из поточечных пределов последовательностей непрерывных функций. Для счетного трансфинитного числа $\alpha$ класс номер $\alpha$ состоит из поточечных пределов последовательностей функций, лежащих в классах $<\alpha$. Классы Бэра – двойник классов борелевских множеств.. Для этого он по каждому счетному трансфиниту $\alpha$ строит универсальную (Бэровскую) функцию двух переменных $F_{\alpha}(x,t)$ такую, что для любого фиксированного $t$ функция $f_{t}(x):=F_{\alpha}(x,t)$ содержится в классе с номером $<\alpha$ и любая функция класса номера меньше $\alpha$ имеет такой вид для некоторого $t$. Интересно, что универсальная функция строится явно. С помощью этой универсальной функции Лебег доказал непустоту всех классов Бэра (равносильным образом все трансфинитные классы борелевских множеств не пусты).

Это не отменяет вопроса о явном построении примеров функций из классов Бэра. Сам Бэр построил функции первых трех классов. Позже Келдыш построила примеры множеств 4-ого класса¹¹⁹¹¹⁹ 119 Из книги Лузина [311]:
… элемент класса 4 есть множество тех иррациональных точек $(\alpha_{1},\alpha_{2},\dots,\alpha_{\nu})$[это обозначение для неполных частных при разложении числа в цепную дробь], содержащихся между 0 и 1, у которых среди неполных частных $\alpha_{\nu}$, есть бесконечное множество различных, каждое из которых повторяется бесконечное множество раз.
Отметим, что цепные дроби здесь ни причем, фактически работа идет в ¡¡пространстве Бэра¿¿ ${\mathbb{N}}^{\mathbb{N}}$, см. сноску 78. а потом около 1940г. [212], [213] и любых трансфинитных классов (в не большей степени, в которой сами эти трансфинитные числа являются явными), по-видимому, это был один из последних позитивных результатов теории множеств, наступало уже время доказательств недоказуемости.

Вернемся к мемуару Лебега. Он строит (<<называет>>) неборелевское множество (формально, небэровскую функцию). Понятно, что неборелевские множества существуют (потому что борелевских множеств всего континуум, а множество подмножеств континуума имеет бо́льшую мощность), однако изобретение конкретного неборелевского множества было замечательным результатом. В принципе слово <<явно>> в данном случае может быть предметом сомнений. В конструкции Лебега участвует множество всех счетных трансфинитных чисел, то есть непонятный $\aleph_{1}$. В тот момент это еще могло выглядеть относительно безобидным, но в последовавшие три десятилетия степень недоумения математиков при виде этого алефа возрастала.

Завершает Лебег свой мемуар вопросом:

Можно ли назвать неизмеримое множество?¹²⁰¹²⁰ 120 Как мы сейчас знаем, нельзя.

Для Лузина вопрос о назывании различных неборелевских множеств (без аксиомы выбора и без использования множества всех счетных трансфинитных чисел) приобретал особое значение: это был вопрос о реальности предмета развиваемой им науки.

Он к нему неоднократно возвращался, и вот один из его примеров, замечательный по изяществу.

Разложим число из отрезка $[0,1]$ в цепную дробь. Пусть $n_{1}$, $n_{2}$, …– неполные частные. Мы берем множество $E$ всех чисел, таких, что существует бесконечная подпоследовательность $n_{j}$, такая, что $n_{k+1}$ делится на $n_{k}$ для всех $k$. Тогда $E$ – аналитическое неборелевское множество.

Лузин много обсуждал <<называние>> в разных задачах теории множеств. Приведем еще пример; цитата из статьи Успенского [455]:

… На действительной прямой ${\mathbb{R}}$ существует множество из $\aleph_{1}$ точек. Это наблюдение оставляет открытым следующий вопрос: можно ли назвать совокупность точек континуума ${\mathbb{R}}$, имеющую мощность ровно $\aleph_{1}$? Мы будем говорить об этом вопросе как о проблеме Лебега, так как Н. Н. Лузин [[330], стр.202] приписывает его Лебегу и даже приводит из Лебега соответствующую цитату; на самом же деле первая четкая формулировка рассматриваемого вопроса принадлежит самому Н. Н. Лузину, и цитата из Лебега это только подтверждает.

Под словом <<назвать>> подразумевается однозначно описать подмножество континуума из $\aleph_{1}$ элементов.

Если же отвлечься от дела и вернуться к <<именам Бога>>, то во втором случае еще можно пытаться что-то заподозрить (хотя это вполне естественный и правильный математический вопрос и попытка атаковать континуум-гипотезу, со стороны Лузина было много таких атак), то первый пример все же вне подозрений. Между <<именем Божьим>> у имяславцев и <<ensemble nommé>> у Лебега и Лузина единственным сходством является слово <<имя>>, точнее, его корень. Еще раз напомним, у Лузина присутствовал сильнейший скептицизм в отношении теории множеств, а вовсе не вера в ее божественность и божественность операции наименования.

Эти собрания носили самый безобразный характер.

Н. К. Бари [449].

Я присутствовал на этих собраниях. Общее впечатление было неприятное, даже омерзительное.

Л. С. Понтрягин [395]

Для меня была невыносима эта травля…

Б. В. Гнеденко [167]

В стенах Института было организовано побоище на Н. Н. — собрали сотрудников Института и других математиков, каждый из них пинал Н. Н. как мог.

С. М. Никольский [386]

Смысл приведенных цитат различается. К сожалению, автор данных записок здесь должен согласиться со сказанным и с той, и с другой, и с третьей стороны.

Так или иначе, июльская история 1936 года много обсуждалась в научной литературе, обсуждалась не очень точно, в литературу популярную она вышла уже в совсем превратном виде. Поэтому нам придется взять на себя (не очень приятный) труд по ее разбору.

Если брать отсчет с 3 июля 1936 года, то в следующие дни сторону разума представляла сторона, противостоявшая изгнанию Лузина из Академии: из математиков это Бернштейн, Крылов, Чаплыгин, Меньшов, Бари, Новиков, Лаврентьев. Из нематематиков мы знаем об усилиях геолога В. И. Вернадского, физика С. П. Капицы, зоолога Н. В. Насонова, химика Н. С. Курнакова. По-видимому, противодействовали опасному развитию событий также биохимик А. Н. Бах и геолог А. Е. Ферсман. Но, не забывая этого, мы все же должны попытаться понять позиции разных участников атаки.

8.1. Начало облавы. Юшкевич [482] описывает это так:

Следует признать, что инсценировка «дела Н. Н. Лузина» была искусно продумана с самого начала. Поводом явился, казалось бы, незначительный эпизод. В конце июня 1936 г. Лузин был приглашен на выпускной экзамен в школу № 16 Дзержинского района Москвы. Затем его попросили публично высказать свои впечатления. 27 июня в «Известиях» появилась его статья «Приятное разочарование», где говорилось, что приехал он в школу с несколько предвзятым мнением о плохой математической подготовке выпускников, но в ходе экзамена был приятно разочарован: все ответы, даже на вопросы, выходившие за рамки школьной программы, были правильны, свидетельствовали о глубоком понимании предмета, а слабых учеников не оказалось ни одного.

Конечно, отзыв был чрезмерно хвалебным и, быть может, Лузин хотел снискать благоволение высших сфер. Как вскоре разъяснил директор Г. И. Шуляпин, часть ответов была очень хорошей или хорошей на самом деле, но имелись и «троечники», примерно одна треть. Тем не менее приглашение на экзамен являлось несомненной ловушкой¹²¹¹²¹ 121 Все же стоит уточнить. Из статьи Лузина в Известиях: В числе многих московских ученых я был приглашен присутствовать на выпускных испытаниях в одной из школ… Я выбрал 16-ю школу Дзержинского района. Пришел туда во время испытаний выпускников по тригонометрии. Ловушкой (и, скорее всего, пробным шаром тоже), было предложение написать статью в ¡¡Известиях¿¿.: в математических кругах было известно, что Лузин всегда дает только хорошие отзывы на любые представленные ему работы и на экзаменах чрезвычайно снисходителен. Предложение опубликовать в печати свои впечатления явилось следствием элементарного расчета. Было заранее ясно, что выскажется Лузин весьма похвально, за что его можно будет подвергнуть критике, после чего приступить к более серьезным обвинениям. К тому же в Наркомпросе он высказался о преподавании математики в средних школах в целом отрицательно, правда особенно подчеркивая низкое качество общепринятого тогда учебника геометрии Гангнуса¹²²¹²² 122 Об этом учебнике, см. ниже п.16.

Через пять дней началась газетная кампания против Лузина. 2 июля «Правда» поместила «Ответ академику Лузину», подписанный директором 16-й школы Г. И. Шуляпиным. В статье говорилось, что в школе есть разные ученики, в том числе слабые, что школьники не владеют навыками математического мышления, не умеют работать с книгой. Школа нуждается не в лицемерных похвалах, а в товарищеской критике. Далее следовал вопрос: «Не было ли Вашей целью замазать наши недостатки и этим самым нанести нашей школе вред?».

На другой день, 3 июля 1936 года в Правде появилась анонимная статья <<О врагах в советской маске>>, где Лузину были предъявлены следующие обвинения:

1) Многочисленные хвалебные отзывы, не соответствующие истине (приводятся конкретные случаи):

Фабрикация заведомо ложных похвальных отзывов — это частица линии академика Лузина, линии на засорение советской математической науки людьми неподготовленными. Такую линию академик Лузин последовательно ведет вот уже несколько лет и до самых последних месяцев и дней, когда он рекомендует на научную работу в Академию наук людей, которым в лучшем случае надо начать прохождение университетского курса.

2) Лузин публикует лучшие свои работы за границей, а в СССР печатает полную халтуру:

Это своеобразное вредительство в науке академика Лузина видно и на примере его собственных работ. Чтобы казаться активным членом Академии наук, он печатает в различных изданиях в СССР многие свои якобы научные статьи. Но научная ценность большинства этих статеек ничтожна. Сам Н. Лузин в дружеских беседах не стесняется заявлять, что он ежегодно выбрасывает на рынок науки несколько мемуаров, внутренне смеясь над их содержанием. Он называет эти работы белибердой, которую надо печатать исключительно для «устрашения количеством». Эти, с позволения сказать, «труды» нарочито разводнены, и аспирант Академии наук Ф. Р. Гантмахер доказал на втором всесоюзном математическом съезде, что результаты серии работ Н. Лузина о методе академика А. Н. Крылова (составление векового уравнения), занимающие 160 страниц, легко умещаются на … трех страничках. Под видом научных работ печатает Н. Лузин некрологи, мелкие и бессодержательные заметки-комментарии и тому подобное. А более или менее самостоятельные свои работы Н. Лузин отсылает для печатания за границу — во Францию, Польшу и даже… Румынию.

3) Обвинение в преследовании Суслина и его смерти:

Н. Лузин сделал все возможное, чтобы выставить своего ученика Суслина из Москвы, не дать ему возможности работать. И как только умер (в 1919 г.) М. Суслин, его открытием Н. Лузин не замедлил воспользоваться в напечатанных за границей работах, выдавая открытие погубленного им ученика за свое собственное.

.

4) Присвоение результатов учеников. Названы Суслин (см. выше) и Новиков:

Не стесняется и теперь Н. Лузин печатать работы своих учеников под своей фамилией, как это было в прошлом году с книгой «О некоторых новых результатах дескриптивной теории функций». На обложке этой книги красуется фамилия Лузина, а внутри — работа его ученика П. Новикова.

Статья завершается потоком политических ругательств:

Но полупочтенный академик забывает, что большевики хорошо умеют распознавать змей, в какие бы шкуры они ни рядились. Мы хорошо знаем, что Н. Лузин — антисоветский человек. Академик Лузин пускает в ход лесть (иногда тонкую лесть) советской научной молодежи — будто она все уже знает, умеет, научно подкована и прочее и прочее. А исподтишка ухмыляется, зубоскалит, рассказывая по секрету дружкам своим, что все это не всерьез и есть надежда на то, что время молодежи подходит к концу, и подсиживает, изгоняет из Академии действительно талантливых молодых ученых¹²³¹²³ 123 Эта фраза несколько загадочна, по-моему в Стенограмме она не отражена. Это может свидетельствовать о чем-то, нам не известном, а может быть и оговоркой газетчиков. Речь также могла идти не о самой Академии, а о Математической группе Академии, которая включала дополнительных лиц.…

Мы знаем, откуда вырос академик Лузин: мы знаем, что он один из стаи бесславной царской «Московской математической школы», философией которой было черносотенство и движущей идеей — киты российской реакции: православие и самодержавие. Мы знаем, что и сейчас он недалек от подобных взглядов, может быть, чуть-чуть фашистски модернизированных. Но социальная почва, взрастившая Лузиных, исчезла, ушла и уходит из-под ног. Академик Лузин мог бы стать честным советским ученым, каких из старого поколения много. Он не захотел этого; он, Лузин, остался врагом, рассчитывая на силу социальной мимикрии, на непроницаемость маски, им на себя напяленной. Не выйдет, господин Лузин! Советская научная общественность срывает с вас маску добросовестного ученого и голеньким, ничтожным предстаете перед миром вы, ратующий якобы за «чистую науку» и продающий интересы науки, торгующий ею в угоду прежним хозяевам вашим, нынешним хозяевам фашизированной науки…

Две последовательных статьи в Правде были сигналом. Трудящиеся должны были ответить на них митингами с осуждением Лузина и лузинщины. Первый митинг состоялся уже 3 июля в Институте Стеклова.

7 июля Президиум АН СССР создал специальную комиссию:

Для разбора дела ак. Н. Н. Лузина в связи со статьями «Правды» — «Ответ академику Н. Лузину» и «О врагах в советской маске» и в связи с фактами, оглашенными на собрании научных работников Математического Института АН, образовать Комиссию под председательством Вице-Президента Академии Наук ак. Г. М. Кржижановского в составе академиков: А. Е. Ферсмана, С. Н. Бернштейна, О. Ю. Шмидта, И. М. Виноградова, А. Н. Баха, Н. П. Горбунова, членов-корреспондентов АН: Шнирельмана, Соболева, Александрова и профессора Хинчина.

Председатель комиссии – Кржижановский (1872—1959) – соратник Ленина, член ЦК ВКП(б) 1924-1939, один из немногих членов ЦК, переживших 37ой год. В 1929г. под давлением власти был избран в АН СССР и стал ее вице-президентом. По совместительству, инженер-энергетик, занимался разработкой многих хозяйственных проектов.

Из математиков – членов комиссии, на стороне Лузина был лишь Бернштейн. Шнирельман, Соболев, Александров и Хинчин участвовали в атаке. Отдельно от них в нападениях участвовал Шмидт. Позиция Виноградова не ясна, он молчал. Атака поддерживалась присутствовавшими (или появлявшимися) на заседаниях комиссии Люстерником, Гельфондом, Сегалом и Аршоном.

В комиссию также входили влиятельные нематематики.

Горбунов (1892—1938) – партийно-государственный деятель, один из участников операции по советизации АН СССР в 1928-1930г. В 1929-30г. вице-президент ВАСХНИЛ. С 1935г. – академик АН СССР, также занимал должность <<непременного секретаря>> АН СССР. Принимал активное участие в политических обвинениях Лузина, научно-этические вопросы его интересовали мало.

Ферсман Александр Евгеньевич (1883—1945) – знаменитый геолог, Бах Алексей Николаевич (1857—1946) – биохимик-революционер. Оба участвовали в обвинениях Лузина, но оба, по-видимому, были противниками радикального решения.

Комиссия заседала 7, 9, 11, 13, 15 июля. До нас дошла стенограмма заседаний этой комиссии, эта стенограмма была чудесным образом <<обретена>> в конце 80х сразу после смерти последних математиков – участников атаки на Лузина,

А. П. Юшкевич [482], 1989: Стенограммы, о которых идет речь, обнаружила сотрудница Архива АН СССР И. П. Староверова.

С. С. Демидов, В. Д. Есаков [110]: Т. А. Токаревой совместно с работниками Архива АН СССР был обнаружен случайно сохранившийся и, весьма вероятно, неполный экземпляр машинописного текста стенограммы заседаний Комиссии Академии наук СССР по делу академика H. H. Лузина. Обязательные экземпляры, которые должны были храниться в Архиве в положенном для них месте, оказались уничтоженными заинтересованными лицами.

Сторону Лузина представлял Бернштейн (присутствовал 7 и 15 июля) и Крылов (присутствовал 15 июля). В остальные дни, 9, 11 и 13 июля Лузин должен быть обороняться в одиночку (судя по всему, ситуация разрешилась в целом благополучно для Лузина к 13 числу).

Но вернемся к началу. 9 июля последовала новая анонимная статья <<Традиции раболепия>> в <<Правде>>, где критике были подвергнуты уже участники атаки на Лузина (Александров, Колмогоров, Хинчин), а также Бернштейн. Об этом чуть ниже.

8.2. Рассказ Ефремовича. В. А. Ефремович (тополог, ученик Александрова) в 1986-87гг давал интервью неизвестному корреспонденту. Магнитофонные пленки позже были расшифрованы его дочерью [515] и опубликованы. Мы частично приводим большой отрывок, посвященный истории с Лузиным:

Сколько лет она [Лузитания] длилась? Года до 24-25-го?

Потом она распалась, но какая-то часть ее оставалась при Лузине, и в этой оставшейся части были Людмила Всеволодовна Келдыш и ее муж П. С. Новиков. Оба они сохранили о нем очень хорошие воспоминания и любовь к нему. А старшие ученики постепенно с ним расходились. Например, Урысону он запретил заниматься топологией. Урысон не послушался и, стало быть, перестал быть его учеником. Он был одновременно учеником и Лузина, и Егорова. …………………………………

Что можно еще сказать о Лузине: он был психически не вполне нормальным. Могу рассказать историю, которой я лично не был свидетелем, но знаю, что это так было. Одному из математиков, Александру Осиповичу Гельфонду, он сказал, что с ним хотел поговорить Бухарин. Бухарин в то время был в полной славе. Гельфонд пошел к Бухарину, записался на прием. Бухарин спрашивает: «Зачем Вы пожаловали?» Гельфонд: «Лузин сказал, что Вы хотели со мной говорить». Оказывается, что ничего подобного не было¹²⁴¹²⁴ 124 Вот как этот эпизод описывал А. И. Яглом [124], знакомый с Гельфондом и его окружением:
Лузин, как известно, любил издеваться над людьми. А Гельфонд был, во-первых, партийный, а, с другой стороны, без чувства юмора. И когда Гельфонд решил седьмую проблему Гильберта, то Лузин объявил ему, что его лично вызывает Николай Иванович Бухарин (тогда главный редактор ¡¡Правды¿¿), чтобы напечатать в ¡¡Правде¿¿ большую статью о решении седьмой проблемы Гильберта. И Гельфонд пошел к Бухарину на прием. Бухарин, естественно, его не принял. Гельфонд сказал что Бухарин лично интересовался его достижением, на что секретарша ответила, что Бухарин ничего про это не знает, но если это действительно такое великое достижение, то он может послать корреспондента, который с Гельфондом поговорит.
Для справки: Бухарин был ответственным редактором газеты ¡¡Правда¿¿ 7.1918 - 4.1929 и газеты ¡¡Известия¿¿ 2.1934 - 27.2.1937. Более правдоподобно, что речь идет о ¡¡Известиях¿¿. Седьмую проблему Гильберта Гельфонд решил в 1934, а первый подход сделал в 1929х.. Странное такое поведение. Так что какие-то отклонения от нормы у него, несомненно, были.

По Вашим рассказам получается, что Лузин не был образцом ученого старой школы, у него были какие-то отклонения от этических норм. История с Суслиным, история с Новиковым.

Да, два случая были — он пытался присваивать результаты своих учеников….

Есть широко распространенное мнение, что отношения власти с учеными в двадцатые — тридцатые годы шли по такой схеме, что под удар попадали те, кто воплощал в себе тип независимого, наиболее честного и благородного ученого. Тем не менее произошла история с Лузиным. Ведь Лузин, действительно, из математиков подвергся наиболее громким гонениям. Он не сел, остался жив, но громкая кампания шла почему-то вокруг его имени. Остальных арестовывали тихо.

Это поношение, насколько я понимаю, шло не сверху, а это было возмущение части математической общественности. С одной стороны были его ученики, которые его почитали и защищали, но с другой стороны были те, кто помнил Суслина, помнил, как он с Урысоном поступил, запретил ему заниматься топологией.

Привнесение идеологических моментов было духом времени, так тогда было принято формулировать обвинения, это все присоединилось, когда вопрос о Лузине поднимался, но уже с другой стороны, не математической.

Я думаю, что у него были довольно антисоветские взгляды, но он их, естественно, скрывал. Старался даже слишком «подкоммунивать». Я помню его выступление в Богословской аудитории (потом она называлась Коммунистической), это самая большая аудитория в здании МГУ на Моховой. Он там рассказывал о своей поездке во Францию, как там плохо, что там нищие, бледные, еле живые, стоят с протянутыми руками и т. д. Такая вот агитация, это он старался делать, его никто за язык не тянул.

В 29-м году его избрали в академики, но не по математике, а по философии, для того чтобы избежать избрания некоторых других людей, которых не хотели избирать. Их и не следовало избирать, но они по указаниям сверху должны были быть избраны. И вот, чтобы уменьшить число таких «назначенцев», по философии был избран Лузин, как меньшее зло. Это не явилось причиной затаенного недовольства. «Лузинщина» появилась позже, а в 29-м году он был еще в славе.

Если считать, что хотели нападать на математиков старого закала, то кто тогда был математиком старого закала?

Егорова к тому времени уже освободили, и он вскоре умер – в 31-м году. Сидел Каган Вениамин Федорович, кажется, он год только, и его отпустили. Но это было раньше, в 30-31-м году, а «лузинщина» — это 35-36 год.

Из математиков в этих гонениях принимал участие П. С. Александров. Понтрягин занимал двойственную позицию. Лузин каялся, конечно. Математики, которые произвели атаку на него в то время, недооценили общего политического положения. Думаю, что злонамеренной их акция не была. Некоторые очень неблаговидные поступки Лузина действительно имели место, и их следовало разоблачить. Я думаю, что если бы они понимали, что человек может здесь сложить голову, то они, конечно, этого не сделали бы.

Такой идеологический накал кампании был, может быть, неожиданностью для многих?

Думаю, что да. Я про себя могу сказать. Я не принимал участия в этой атаке на Лузина, я был только свидетелем, но я вполне сочувствовал этому нападению. Но, если бы я понимал в то время, чем это чревато, то, ясное дело, я не сочувствовал бы…..

Разгар шельмования Лузина — это какой примерно год?

Это раньше — 35-36-й годы. Мы тогда еще как-то не поняли. Я лично очень торжествовал, когда Лузина клевали, потому что его поведение было очень противным. Говорили, будто бы это дошло до Сталина и он сказал: ну, это ничего. Раз Сталин махнул рукой, то это сошло. Его выгнали из МИАН-а, он устроился в другом месте.

Напомню, что в 1937 году Ефремович был арестован и получил 10 лет. Колмогоров, Александров и Понтрягин, а также Соболев, А. А. Андронов, Петровский многократно предпринимали усилия по его освобождению [171], и, возможно, отчасти преуспели - освободили Ефремовича чуть раньше положенного срока. Это к тому, что не стоит подозревать его в наивности, он просто был честный рассказчик.

8.3. Из публикации Дюгака. Пьер Дюгак [123] опубликовал несколько писем Серпинского, Данжуа и Лебега, имевших отношение к лузинской истории. Самое важное для нас мы приводим полностью:

Письмо В. Серпинского к А. Данжуа (Arnaud Denjoy). Варшава, 30 июля 1936 г

Дорогой коллега и друг,

Вернувшись с Конгресса в Осло, в котором не принял участия ни один русский, я узнал ужасную новость, касающуюся нашего друга Лузина. В московской газете «Правда» от 14 июля помещена статья, озаглавленная «Враг, с которого сорвана маска». Посылаю Вам французский перевод — слово в слово — этой статьи. Оказывается, что по инициативе Павла Александрова и его сотрудников была образована комиссия из членов Академии СССР для изучения очень тяжких обвинений, предъявленных Лузину его бывшими «благодарными» учениками, которые требовали изгнания Лузина из Академии. Эти возражения были в основном политического толка. Лузина упрекают в том, что он публиковал самые важные результаты во французских изданиях, в том, что он отказался подписать провокационный адрес к французским ученым — слово «Франция» при этом явно не называлось по очевидным мотивам. Все это верно, но это было именно в то время, когда г-н Александров находился в Германии и публиковал свои результаты по-немецки и в немецких сборниках. Более того, только несколько месяцев тому назад, в Германии вышла большая книга г-на Александрова и г-на Хопфа — который сам является немцем, живущим в Швейцарии.

Затем Лузина упрекают за его поведение до 1918 г., говоря, что он был на стороне правых и что он так с правыми и остался.

Чтобы уничтожить Лузина морально, ему вменяют то, что он систематически крал идеи у своих учеников, особенно у Суслина. Каждый, кто хоть немного знает Лузина, понимает, что подобный упрек не имеет никаких оснований.

Действия г-на Александрова и его компаньонов, конечно, есть такая подлость, на которую, что даже невозможно представить, был бы способен ученый.

В своем письме от 27 июля 1935 г. — то есть вот уже год назад — г-н Лузин писал:

«Возвращаясь теперь к очень трудной для меня самозащите по поводу приписывания Суслину тех результатов, на которые он не имел никакого права и которых у него даже в мыслях не было, я должен сказать, что эта самозащита спровоцирована очень большой и совершенно реальной опасностью. Г-н Александров имеет виды войти в Академию наук в качестве действительного члена, сместив меня. С этой целью он требует пересмотра моих работ, заявляя, что я не имею права быть членом Академии, поскольку мои идеи все украдены у Суслина. Такой пересмотр вполне возможен и реален».

Когда я был в Москве, в сентябре 1935 г., г-н Александров заверил меня, что опасения Лузина — чисто мнимые, и что он очень уважает Лузина, своего бывшего учителя. В моем присутствии Александров протянул руку Лузину и объявил, что всегда будет его другом.

Теперь имеются две проблемы.

Первая такова: как можно помочь Лузину? К сожалению, ввиду явных политических причин, всякое действие, происходящее от польских ученых, могло бы только повредить Лузину. Я думаю, что, может быть, французские ученые могли бы помочь Лузину, заявив в совершенно дружеской манере послу СССР в Париже, что упреки Лузину, кроме тех, что касаются его дружеского расположения к Франции, не имеют никаких оснований, и что, если Лузина исключат из Академии и заменят Александровым, это повредит престижу Академии [наук] СССР. В действительности, невозможно понять, что же выиграют Советы от всей этой омерзительной истории.

Что касается нас, поляков, мы, конечно, должны выступить с резкой декларацией, но только в случае, если Лузин будет исключен из Академии [наук] СССР. Это надо потому, что Лузин — иностранный почетный член Польской академии и что он является единственным советским доктором honoris causa польского университета. Эта декларация, естественно, разорвет все связи между польскими учеными и учеными СССР.

Вторая проблема — это проблема с Александровым.

Г-н Александров был приглашен Варшавским университетом читать лекции осенью 1936 г. Естественно, теперь это приглашение будет отозвано.

Однако я придерживаюсь того мнения и того же мнения мои польские коллеги, что присутствие господ Александрова, Хинчина, Колмогорова, Шнирельмана, которые самым нечестным образом выступили против своего бывшего учителя и ложно обвинили его, — нельзя терпеть ни в каком собрании честных людей. Они не смогут, таким образом, участвовать ни в одном международном конгрессе и ни в какой комиссии. Я думаю, что подобная декларация, подписанная математиками всех цивилизованных стран, будет необходима. Это совсем не является политической или социальной акцией. Г-н Александров и компания совершили подлость, которая должна рассматриваться как таковая, независимо от каких-либо политических или социальных режимов. Терпимость ввиду такой подлости была бы непростительной. Примите, дорогой коллега и друг, выражение моих самых преданных чувств.

В. Серпинский

P.S. Мой адрес до 25 августа будет такой: Prof.W.Sierpiński, Czerchawa kolo Sambora, Польша.